Когда труба зовет - Олег Константинович Селянкин

Замерил прорезанную щель. Только три сантиметра.

На порт коршуном упала ночь, накрыла его черными крыльями. В домах постепенно гаснут огни.

А минер режет эбонит.

— Ноль — раз, ноль — два, — шепчут его пересохшие губы.

Город утонул во мраке. Светится огонек только около шлюпки, на которой матросы ждут майора Варзина. Правда, в городе есть еще и окно, где сейчас наверняка тоже горит свет, но его не видно с землечерпалки. Это огонек в его собственной квартире. Там сидит Люся. Сидит одна. Стиснула ладони коленями и сидит. Ждет…

— Ноль — раз, ноль — два, — хрипит майор, прижимаясь лбом к холодной мине.

Наконец нож выпадает из его пальцев, сведенных судорогой. Все… Больше минер не может работать…

Как так — не может?! А кто тогда может? Или и завтра царить в порту тишине? Или и завтра людям с тревогой смотреть на землечерпалку, ежесекундно ожидая чудовищного взрыва?

Майор Варзин снова подошел к мине. Сжал нож непослушными пальцами.

— Ноль — раз, ноль — два…

Утро наступило как-то неожиданно. Просто Александр Николаевич вдруг заметил, что видит не только темный контур мины, но и ракушки, зеленые водоросли, узкую прорезанную щель.

Но как много еще резать…

И тут мелькнула дерзкая мысль: а что, если?..

Александр Николаевич даже растерялся от неожиданности: ведь так просто можно все решить!

Спокойнее, Александр, спокойнее. Семь раз отмерь…

Пожалуй, все правильно… Всунуть нож в щель, нажать на него… Эбонит хрустнет, отломится… В образовавшуюся дыру сунуть руку и вынуть запал…

А не взорвется мина?.. Не должна: звук ломающегося эбонита будет меньше трех секунд.

Майор поднялся, посмотрел на просыпающийся город. Потом вставил нож в прорезанную щель. С силой нажал на рукоятку…

Эбонит не поддавался.

Тогда он всей тяжестью тела повис на ноже…

Раздался громкий, но короткий треск.

Минер вытер рукавом пот, застилавший глаза, и посмотрел на прокладку. Она отогнулась. Теперь рука пролезет в щель…

Вот и разоружена еще одна мина, таившаяся со времен Великой Отечественной войны. Приборы мины лежат на палубе землечерпалки. Теперь мина лишь металлический футляр, набитый взрывчаткой, а не хитрая машина. Теперь можно вызывать и шлюпку, можно дать сигнал, что работа окончена.

Он помахал фуражкой. И тотчас раздался первый гудок. Это буксир пошел к лесовозу, стоявшему на рейде. А еще через несколько секунд шевельнулась стрела одного крана, другого, требовательно засигналил какой-то шофер.

Матросы бережно обмыли исцарапанные в кровь руки майора, перебинтовали их.

— Вас проводить, товарищ майор? — предложил один из них, когда шлюпка подошла к стенке.

— Нет, спасибо, я сам, — ответил он. — Разве вот только чемоданчик с инструментом… Занесите его днем и незаметно поставьте в прихожей… Жена у меня, — будто извиняясь, закончил он.

Матросы поняли, что майор не хочет волновать жену, намеревается скрыть от нее свою ночную работу. Да разве скроешь правду? Со вчерашнего вечера весь город знает, что майор Варзин пошел на мину.

Жена открыла ему сразу, как только он вставил ключ в замок. Открыла дверь и припала к его груди. Он провел забинтованной рукой по ее мокрой щеке.

— Не надо, Люсенок… Все в порядке…

Она еще крепче прижалась к нему.

МЕСТО В ЖИЗНИ

(Вместо эпилога)

Вечером, когда солнцу до кромки горизонта осталось пройти совсем немного, и с моря потянул прохладный ветерок, я остановился на гранитной набережной канала. Откровенно говоря, со дня приезда в этот портовый город набережная стала моим любимым местом отдыха. Почему? Море, родное Балтийское море — вот оно, рукой подать. То гневно рокочет за молом, то чуть слышно бьет о него волнами. Как бы зеркальна ни была вода в гавани, а море все равно напоминает о себе, если и не шумом волн, то запахом йода и свежестью, которую не сравнить ни с чем.　

А море для меня… Море для меня — встреча с юностью, встреча с друзьями, боевыми побратимами. И с живыми, и с теми, которых уже нет. А это всегда волнует: невольно жалеешь, что беспокойная и опасная юность уже никогда не заглянет тебе в глаза, что с каждым годом ты все дальше и дальше уходишь от нее, — единственной и неповторимой.

Сегодня я сначала полюбовался горящим от солнца морем. И вдруг вспомнил, как, придя на флот, выспрашивал у бывалых моряков, довелось ли им видеть зеленый луч. Тот самый, о котором так взволнованно писал Жюль Верн.　

Ни один из них не ответил утвердительно. И мне не довелось увидеть зеленый луч: кровавые зарева плясали в мои годы на небе.　

А потом мои глаза остановились на боевых кораблях, которые в этот тихий вечерний час смирнехонько стояли у стенки.　

Человек, видимо, уж так устроен: встретившись с тем, что было ему родным когда-то, он почему-то хочет заявить: «А в наше время…» Я не исключение из общего правила, я тоже искал это неизвестное что-то, которое позволило бы мне похвалить мое прошлое. С первого дня приезда искал. Не нашел. И приподнятые носы, и скошенные назад трубы кораблей, и зачехленные пушки — все говорило о затаенной мощи, о силе стремительного броска, который обязательно будет после приказа: «К бою!»　

— Да, коробочки славные, — услышал я голос, несущийся, казалось, с зеленоватой воды гавани. Осмотрелся, шагнул ближе к краю стенки. На каменных ступеньках сидел человек. Одет он был, как и большинство людей этого приморского городка: флотские брюки, потертый на локтях китель и до того старая мичманка, что от многих дождей некоторые нити ее верха стали серыми, выцвели. Лицо тоже обычное. Бурое от постоянных ветров и солнца.　

Около ног неизвестного лежали два бамбуковых удилища и стояла баночка с червями.　

Настроение у меня было бодрое, к этому времени я　еще не поддался воспоминаниям и поэтому ответил, не тая радости:　

— Хороши!　

Ответил и замолчал. А о чем еще говорить? Еще по прошлой службе помнил, что расспрашивать о кораблях незнакомого человека — наверняка беду наживешь.　

Может быть, так и не состоялась бы наша беседа, да выручил окунек. Он неожиданно и нахально утопил поплавок, человек в кителе сделал подсечку, и рыбка, длиной с мизинец, скрылась в широкой ладони рыбака. А еще через несколько секунд он осторожно опустил ее в воду.　

— Что так? — спросил я.　

— Мала. Пусть еще годика два поживет, ума и мяса наберется.　

Так началась наша беседа, а