Театр одного зрителя - Артур Саканян

— От кого пронюхал? Кто наводку дал? — резко спросил законник.

— Я его спрашивал, а он ткнул пальцем вверх и по горлу чикнул. Потом я понял, что большой человек надоумил его.

— Почему думаешь, что большой человек?

— А у меня с корешем разговор был. Мне, понятно, хана, ежели обратно на нары попаду. А он как будет выкручиваться? Тут он мне и говорит, что у него есть, кому заступиться, и только поэтому он решился на такое дело. А кто может заступиться в тюрьме за потрошителя вашей кассы? Тот, кто повыше законника будет, а кто это — решать вам.

— Говоришь, повыше законника? — нахмурился законник

— Вот и я, не поверил ему, пока большой человек мне ксиву не сварганил. Кореш сеструхе звякнул. Забрал у неё мою старую фотку, а мне уже вернул с печатью, как положено. Тут главврач дал дуба, а кореш смену сдавал. Всё так ладненько складывалось. Пока я на перекличке был, кореш раздобыл белый халат, ботинки стырил и, как санитара скорой помощи, вывел наружу. На целый день фора была, пока хватятся, что убёг. Мы на тачку и к барыге. Кореш его расписание загодя изучал, и он по субботам у зазнобы своей должен был ночевать. Всё так удачно было, и день подходящий. В дом вошли, а он дрыхнет на кровати. Кореш не выдержал и спрашивает его: «Что же ты, балда, дома ночуешь, а не у зазнобы?» А он: «У неё менструальный день». И смех и грех. Тут кореш на ноги навалился, я на грудь сел, надо по горлу чикать, а у меня злости никакой. Тут барыга хаву свою раскрыл: «Убивают!» и рукой под подушкой шарит. Долбанул я его пару раз рукояткой ножа, сам пошарил под подушкой, а там чисто. Забыл, видать, ствол уложить. Надо чикать, пока он ни «бэ» ни «мэ», а я не могу. У нас уговор был, ежели барыга дома, то режу я. Кореш нервничает, визжит: «Режь гада, пока не очухался!» а я ему, что злости нет никакой. А кореш мужик умный. Он и отмычки нужные подобрал и знал, чем озлобить меня. Говорит: «Ты сколько времени баб не трахал? Тебя самого перетрахали в тюрьме, а он, гад, менструальной кровью замараться побрезговал. Сам на сумасшедших бабках сидит, а на свою бабу скупится, раз она в рот не берёт по своим срамным дням». И такую злость он во мне вызвал. «Ах ты, гад! Всё тебе, да для тебя, а ты ещё и брезгуешь? А мне?» Так начиркал я его, что лохань крови нахаркалась на меня, и с непривычки я блеванул. Пока он бабки поровну раскладывал, я в ванной отмывался. Потом бегом на вокзал, но опоздали. Поезд только через сутки. Кореш надумал портфельчик спрятать в камере хранения, а вещички барыги потаскать себе на хату. Я его отговаривал, а он, знай своё: «Жалко добро бросать». А на вокзале сказал: «Ежели поймают меня, скажу, что эти вещички ты мне дал за услугу. Всё равно ты в бегах». На том и порешили. О своих деньгах он уже молчок, а я шифр подсмотрел, и со своим чемоданчиком прямиком в порт.

-109-

Доктор вернулся с синими кругами под глазами.

— Тошноты, головокружения нет? — спросил он парня, увидев, что тот снял повязку и теперь уплетает за обе щёки.

— Всё в порядке, — промычал парень. — Как сестра?

— Спит, а завтра будет, как огурчик.

— Руки ей развязали? — спросила цыганка, и доктор рассмеялся.

— Всё-таки ты подозреваешь, что и я своих больных лечу «сухим бромом». Если есть коньяк или водка, тащи сюда. Покорми меня, хозяйка. Разве не видно, что я в эйфории? Глупое состояние для усталого человека. Значит так, вы не должны проговориться о случившемся. Я ей внушил, что всё это было во сне, на тот случай если она вдруг вспомнит. Это то, что называется «святая ложь». Надо только следы замести.

— Сейчас займусь телефоном, а ружьё уже на месте, — сказал парень.

— Машину вести сможете? — спросил доктор, и парень утвердительно кивнул.

Доктор продолжил:

— Значит так, выезжаем засветло. Версия такая: вы приехали, и она сразу же легла спать. Цыганка поужинала, и тоже пошла спать.

— Столько хлеба я бы не съела, — вмешалась цыганка, перебирая чётки. — Лучше я ей скажу, что поужинала с её братом, а потом он уехал.

— Ключи были у неё, — вспомнил парень, дожёвывая. — Надо вернуть их обратно в сумочку и, кажется, всё. Пойду чинить телефон.

Как только парень вышел, доктор тихо сказал цыганке, чтобы она предупредила бы законника о необходимости соблюдать тайну её родственной связи.

-110-

— Стой! — вскрикнул законник, — Ты шифр помнишь?

— Конечно, — испугался парень. — Я его на всю жизнь запомнил.

Законник открыл блокнот, а парень выпалил цифры. «Вот так совпадение! Это же телефон адвоката. И на корабле мне шифр знакомым показался», — под конец вспомнил законник.

— Как же твой кореш должен был известить своего благодетеля? По телефону?

— Нет. Мы с вокзала вышли, и только я за угол завернул, вижу, мент топает. Я назад. Издали увидел, как кореш что-то написал на открытке и в почтовый ящик бросил. Я к нему: — «Ты что это в почту кинул?», а он в ответ, что весточку послал туда, куда надо… А на чём кореша замели?

— Сосед твоего кореша радиолюбитель, и телефон у них общий, на блокираторе. Так вот, этот радиолюбитель так устроил, что все разговоры твоего кореша мог подслушивать. Вот он и подслушал, как кореш пугал твою сестру, а она со страху сбежала.

— Вот гадина! Напугал, чтоб все подозрения на ней были? Да я его…

— Успокойся. Его же нет в живых, а с твоей сестрой всё в порядке. Потом скажу, где она. Давай, жарь дальше, — сказал законник.

— Когда мы у барыги шуровали, он, гад, колье какое-то искал. Пока он, гадина, отыскал колье, я на поезд и опоздал. Всё бормотал, что без колье ему хана. С чего это хана, такой суке? Непонятно было, но я не спрашивал, потому что на взводе был сучара. И ещё. Сначала он положил свой портфель в одну ячейку, шифр набрал, уже и дверцу хотел захлопнуть, а потом увидел рядом другую ячейку, и всё туда переложил. Колье он на портфель сверху положил, будто, его отдельно забрать должен был. Он шифр набирал, а колье выскользнуло и за рукав зацепилось. Пока он колье отдирал, я цифирьки и углядел в зеркальце.

— Колье, говоришь? — задумчиво переспросил законник. — Колье… колье… Ну, конечно же, колье! — обрадовался законник, вспомнив что-то. — Что же ты с такими бабками, да без ствола? У барыги ведь и похлеще пёрышка припрятано было.

Настроение законника, явно, приподнялось.

— А это он, сучара, отговорил брать. Сказал, что теперь по документам я журналист. Приписка там была, что все органы власти должны оказывать содействие. Сказал, что это лучше всякого оружия. А ежели с деньгами поймают, скажешь, что как журналист ведёшь независимое расследование. Деньги получил от мошенника, и теперь везёшь их в редакцию. Что и как, пока сказать не можешь. Потом всё узнаете из прессы. Видите, скажешь, даже оружия нет, чтобы деньги охранять. Одним словом, оказывайте содействие честному журналисту. Телефон редакции дал, где этот фраер работает, я и поверил гадине. Купил себе билетик на кораблик, зашёл в магазинчик за леской и целлофаном, и вдруг, бац, шлюха моя ненаглядная топает, клиента ищет. А я в усах, сюртучок кожаный, очки, на шею платочек повязал. У барыги подобрал шикарную экипировочку под модного журналиста, так что сам себя не узнал в зеркале. Бегом к ней и говорю: — «Мадам, обслужите меня по высшему разряду, но я люблю, чтобы вода плескалась поблизости». Вначале я решил утопить её. Знал, где у неё там, на дальних складах, лежбище заготовлено, и вода прямо за стенкой хлюпает. Идём, а я ей краешек денег из кармана сюртучка показываю, чтоб туда смотрела, а не на меня. Так и не признала меня, дурёха. Пришли, врезал я ей по мордасам, она в отключку, а там канаты старые валяются. Связал по рукам и ногам. Хотел сначала её водичкой попоить, а потом уже топить. Покойники ведь сами воду не пьют, а потом всплывают. Пока она в отключке была, стал в сумочке рыться, а там ножницы маникюрные. Смотрю на часы, до отплытия всё равно ждать. Ну, думаю, помучаю тебя, чтоб и за прораба хоть какая расплата была. Рот трусиками заткнул, раздел её и сам разделся, чтобы одежду не замарать. После барыги учёным стал. Она очнулась, глазёнками зырк-зырк и мычит, чтобы на нервы действовать. Я ей и говорю, чтобы глазёнками раньше времени не зыркала и не мычала. Успеешь, говорю, ты ещё на свою рожу налюбоваться, потому что зыркалки я в последнюю очередь выколю. Достаю зеркальце и говорю: — «Смотри, какая ты уродина. Ты меня в тюрьме хотела сгноить, а я тебя в красавицу превращу». Стал я делать ей «пластическую операцию» маникюрными ножницами. Как что отрежу, тут же ей покажу, зеркальце в воде обмою и подношу, чтобы она полюбовалась на рожу. А она вертится подо мной, и много ли настругаешь маникюрными ножницами? Хрящ вообще не берут. Жаль, ножичек раньше времени в воду кинул. Намучился я, и под конец стал тыкать ножницами, куда попало. Изо всех дырок кровь хлещет, я, как вождь краснокожих, а мне ещё деньги в целлофан паковать надо. Как был, голышом, в воду, обтёрся её платьем, и стал банкноты складывать. Пока всё упаковал, она кровью истекла. Поднялся на корабль, все с берегом прощаются, а на корме чисто. Замерил леску, обвязал чемоданчик и кинул его за борт. Я так решил, как облава — тут же за борт. Ножницы тоже привязал, чтоб было чем леску резать. Только зря я у матроса спрашивал, сколько метров до винта. Надо было у офицера спросить. А на палубе народ столпился. Дай, думаю, взгляну. Глянул, а внизу докторишко со своей кралей развлекается. Он же, гад, отказался помочь мне в тюрьме. И такая злость меня взяла. Я там, в тюрьме, сейчас должен был гнить, а он с моей сеструхой поразвлекался, помочь отказался, а теперь с другой кралей милуется. И так захотелось мне прибить гада. Заулюлюкал я ему. Милуйся, мол, красуйся, твой смертный час пришёл. А краля его шустрой оказалась. Отбрила меня так, что я тут же решил заодно и её прикончить.