Черный фотограф - Светлана Успенская

Парень, уставив руки в бока, испытующе поглядел на Леню и наконец выдавил:

— Ладно, езжай в город, розовые сейчас можно купить только на Плешке. Там такой чувак жирный торгует, ты его узнаешь, у него родимое пятно на всю щеку. Только если кому проболтаешься, что это я тебя туда послал, во! — здоровенный кулак был поднесен к самым глазам Лени. — Если еще раз здесь увижу, пеняй на себя. И дорогу сюда забудь.

По лестнице кто-то спускался. Дверь захлопнулась, и Леня облегченно вздохнул: ниточка потихоньку раскручивалась. Уже вечерело. Надо было торопиться. Сыщик поехал на Плешку.

На Плешке он долго бродил, оглядывая тех, кто там постоянно тусовался. К нему тоже приглядывались, видя в нем чужака и опасаясь, что он окажется легавым. Но торговля, несмотря на это, шла довольно активно. То и дело подходили молодые люди стильного вида, мужчины, девушки, потрепанные женщины с богатым прошлым — все, кому надо было скоротать вечер под кайфом.

Здешние завсегдатаи хорошо знали друг друга, и у них были свои установившиеся отношения с продавцами подпольного товара. Кто-то упрашивал продать подешевле, — видно, не хватало денег, но безжалостный продавец не соглашался, отворачивался, отрицательно покачивая головой. Кого-то торговцы встречали радостно — очевидно, это были те, кто щедро платил за услуги. Покупатели отходили с продавцами в сторону, иногда в соседние дворы, в подъезды, даже садились в троллейбусы, и там совершался процесс купли-продажи. Никакого жирного с родимым пятном не было видно. Леня напрасно крутил головой, пытаясь в призрачном свете фонарей разглядеть того, кто ему нужен, но его не было.

Тщедушный мужичонка с бегающими глазками несколько раз проходил мимо стоявшего столбом Соколовского, пока тот наконец не отважился у него спросить:

— Послушай, приятель, а где тут такой жирный мужик с пятном? Что-то его сегодня не видно.

— А, Батон. Его сегодня, да и вчера чего-то не было, может, на днях появится. Купи у меня, — предложил мужичонка.

— А у тебя есть?

— Смотря чего тебе надо.

— Такие розовые бумажки.

— А, не, этого не держу, эта дурь для слишком умных. Это только у Батона бывает, у других даже и не ищи.

— Где еще можно купить, не знаешь?

— Ты чо, дурак? Кто тебе скажет? Сам ищи, — мужчина развернулся и отошел в сторону.

Надо было выжидать, когда появится Батон. Леня пошел прочь, усиленно разрабатывая в голове планы, как ему действовать в случае неудачи на Плешке, где искать. Проблема была в том, что он не знает, что искать и как оно выглядит, кроме того, что это нечто розовое. Он уже по самые уши втянулся в расследование.

23

Елена сразу поняла, что ее жених опять во что-то впутался. Он был погружен в себя, односложно отвечал на вопросы и надолго пропадал из дому. Но ничего сделать она не могла, потому что между ними существовала договоренность, что она не будет вмешиваться в темные дела своего жениха, а он будет ей рассказывать все сам, когда сочтет это нужным. Короче, со стороны невесты это была почти полная капитуляция. Но капля камень точит, и Елена не теряла надежды исподволь внушить своему будущему мужу любовь к спокойной жизни.

Леня неоднократно заходил к Мелешко-Милашке, но в первый раз ее не было дома, а во второй у нее сидела компания странных «оторванных» личностей, и он не решился беспокоить ее расспросами.

Но в третий раз Наташа оказалась дома, и состояние у нее было неплохое, судя по блеску, внезапно осветившему запавшие глаза, и лихорадочному румянцу на щеках. Но гость был встречен неприветливо.

— Чего ты сюда таскаешься? — неприязненно спросила она, как только открыла дверь. — Чего все выспрашиваешь?

— Жду, когда ты окажешься в состоянии ответить на несколько вопросов о твоих бывших друзьях.

— Да отвяжись ты, у меня теперь другая жизнь, а про ту я ничего не помню и помнить не хочу.

— Тебе все-таки придется со мной поговорить, иначе я еще долго буду тебе надоедать.

Леню наконец впустили в квартиру.

— Что ты хочешь знать?

— Все. Чем вы занимались, чем кололись, что пили и так далее… Почему все так произошло. Почему разбился Муромцев. За что застрелил человека Елисеев. Где Беркман. Почему Левакина повесилась. Что случилось с Бурдаковым. Короче — все.

— Слишком много хочешь. Я сама всего не знаю.

И Милашка начала рассказывать. Она говорила многословно, путано, как будто в голове у нее была каша вместо ясных воспоминаний. Она путала людей, факты, время, последовательность действий, но и из того, что Леня из нее сумел выжать, складывалась довольно жуткая картина прямо-таки римского разврата периода упадка империи и виртуозной распущенности. Но о главном Мелешко умалчивала, тщательно обходя стороной все, что касалось причин происходящего раньше, ни слова не говоря о заводиле, о причинах происходящего тогда и многом другом. Леня вынужден был спросить напрямик:

— Чем вы кололись?

— Мы никогда не кололись, — вскинулась Мелешко. — Это тебе хоть кто скажет.

— Ну чем-то вы накачивались? Что это было? Почти весь курс знал, что Муромцев с Левакиной постоянно покупали у Славы с пятого курса какие-то наркотики. И не говори мне, что это не так, я в это все равно не поверю. Ты должна все рассказать.

Мелешко застыла, опустила глаза и, внимательно рассматривая свои руки, нервно выкручивала узловатые худые пальцы. Леня ее не торопил. Он боялся опять спровоцировать припадок истерии и поэтому вопросы старался задавать мягким, отеческим, сочувствующим тоном. Наконец девушка очнулась от задумчивости и тихо, медленно, как будто ей с трудом давалось каждое слово, сказала:

— Они нам давали жевать кусочки бумаги.

— Розовые? Что это было такое?

— Не знаю, мы называли их «промокашки» и говорили, что, мол, пошли промокнемся. Муромцев сам их доставал, а мы только скидывались.

— Зачем вы их жевали?

— Чтобы испытать что-то такое… — Тут Мелешко махнула рукой и заметно оживилась. — Когда съешь одну дозу, ну один кусочек, — то почти ничего, только время растягивается как будто резинка, и какое-то возбуждение приятное начинается… Весело, хочется смеяться, любить, бродишь, как будто в незнакомой стране, где все ново и интересно. Это как необыкновенное приключение. И на следующий день никакой ломки, ничего, состояние прекрасное. Мы иногда принимали по две дозы и к экзаменам готовились, за одну ночь все прекрасно запомнить можно было, память обострялась изумительно. И никаких проблем с приемом — глотаешь, и все. И родители не замечали ничего. И в сексе тоже — несколько раз за ночь запросто можно было. Это было не то что обычный перетрах — это как будто полет, как будто вдохновение, как будто наслаждение, длящееся всю жизнь, которая вмещалась в несколько часов…

Глаза у девушки возбужденно заблестели, дыхание участилось, а зрачки превратились в два больших черных пятна. Она судорожно сжимала руки и дрожала от воспоминаний. Казалось, еще немного — и она сорвется в пропасть своих наркотических грез, и начнется ее тайное парение в неведомой непосвященному человеку чудесной стране.

—…И никакой ломки, как рассказывают про наркотики. Да это и не наркотик совсем, это… — Она задумалась, возбужденно сжимая руки. — Это что-то необыкновенное. В этом хочется остаться на всю жизнь. Мне теперь так плохо, мне опять хочется туда, — проговорила она с непонятной сильной тоской. — Я тоже пыталась покончить с собой, но у меня ничего не вышло… А где взять его, я не знаю, меня всегда кто-то угощал, я не покупала. И денег сейчас нет… Мне так хочется опять туда, в тот мир, только там настоящая жизнь, а здесь мука одна. Мне бы туда хоть на пару часов вернуться, может быть, я бы смогла после этого опять существовать…

Соколовский был ошеломлен страстным признанием своей бывшей сокурсницы, ее тоской по эфемерному миру, в котором она хотела скрыться от реальности. Она говорила как бы в забытьи, предавалась своим интимным воспоминаниям, не пытаясь оправдаться или раскаяться. Просто ей там было действительно лучше, чем здесь. Там ее ждал необыкновенный фантастический мир, а здесь — убогая квартира, убогая жизнь, в которой ценно только то, что из нее можно уйти.