Черный фотограф - Светлана Успенская

Теперь Леня уже почти не сомневался, что это тот самый Слава, который ему нужен, даже не важно, кудрявый он или нет. Этот Слава мог быть причиной всех тех трагических случаев, которые произошли с друзьями Муромцева. От него тянулась та самая бесцветная ниточка, которая указывала путь расследования.

До Черняка было довольно далеко тащиться; как оказалось, жил он в подмосковном Одинцове, и поэтому Соколовский для начала решил навестить Наташку Мелешко. Ее из-за фамилии и из-за действительно миловидной внешности на курсе называли Милашкой. Леня ее прекрасно помнил. Это была невысокая хрупкая девушка, непрерывно смеявшаяся по самому ничтожному поводу, поэтому про нее говорили: «Нашей Милашке стоит пальчик показать, как она уже хохочет».

В компанию Муромцева она попала не то чтобы случайно, но как-то запоздало, уже на ее закате, прямо перед тем, как погиб сам Муромцев. Попала благодаря тому, что была милашкой, благодаря смешливости и тому, что у нее был легкий, как воздушный шарик, характер и довольно пустая голова. Она не задумывалась, как, почему и зачем, она просто смеялась и порхала там, куда ее заносили обстоятельства, легкомысленная, как бабочка-однодневка.

Теперь, когда Леня ехал к ней домой, он даже не придумывал предлог для встречи, надеясь, что из Милашки можно будет все легко вытянуть. Вопрос состоял в том, что нужно из нее вытянуть?

Дверь открыла мать Милашки.

— Я к Наташе, она дома?

— У нее голова болит, она не может выйти, — сказала седая женщина через цепочку и попыталась закрыть дверь. Но Леня ловко всунул ногу в щель, улыбнулся как можно доброжелательнее и извиняющимся тоном произнес:

— Простите, мне действительно нужно ее видеть, от этого зависит жизнь человека.

— Сейчас спрошу.

Через минуту из квартиры вышла почти совершенно незнакомая Лене девушка с головой, замотанной толстым пуховым платком, и заплывшими глазами. Усталым голосом она буркнула:

— Чего тебе?

Леня смотрел и не узнавал Милашку. От ее былой миловидности остались жалкие воспоминания. Она выглядела измученной, как будто ее изнутри подтачивала какая-то болезнь. Глаза были мутные, заплывшие, жалкие, как у бездомной собаки, с губ, когда-то всегда готовых к смеху, стерлась вечная радостная улыбка, желтая кожа придавала ей какой-то старообразный болезненный вид.

— Мне нужно с тобой поговорить. Ты меня помнишь? Я Соколовский.

Они прошли в маленькую грязную квартирку, заставленную поломанными стульями, забитую вытертыми коврами и всяким ненужным хламом.

— Расскажи мне, что случилось с вашей компашкой? — попросил Леня.

Милашка, держась за голову и морщась от боли, пожала плечами:

— Ничего не случилось. Так, как-то расползлись все, разъехались, а я болею, ни о ком ничего не знаю.

— И про Кормулева не знаешь? Милашка, как всем было известно, была пассией Кормулева и его неизменной спутницей, хвостиком во всех мероприятиях.

Вдруг по ее щекам поползли к подбородку блестящие дорожки слез, она еще несколько мгновений смотрела на гостя потемневшими от влаги глазами, а потом закрыла лицо руками с резко обозначенными на них голубыми набухшими жилками и так отчаянно замотала головой, что платок сполз с головы и соломенные жидкие немытые волосы расползлись по плечам. Она исступленно заголосила:

— Я ничего не знаю, я ничего не знаю, что вы хотите от меня, я ничего не знаю, оставьте меня, я ничего не знаю!..

— Послушай, послушай… — растерявшийся Леня гладил ее по сгорбленной спине. — Успокойся. Расскажи мне все, и тебе будет легче.

Пришлось плеснуть в стакан воды и вливать ее в сжатый до крови рот, стуча краем об истерически стиснутые зубы. Но Милашка не успокаивалась, она исступленно мотала головой и вскрикивала, приходя даже в какое-то неистовство от собственных слез. У нее началась форменная истерика.

Сквозь всхлипывания и подвывания она что-то бормотала, что-то вроде «никогда», «не виновата», а потом сползла в изнеможении на пол и, скорчившись, как человеческий зародыш в материнской утробе, стала выть. Леня усиленно пытался ее поднять и успокоить, задавал какие-то пустячные, не относящиеся к делу вопросы, но все было бесполезно.

«Она невменяемая», — понял он. Он понял также, что ему сегодня от нее ничего не добиться, и сказал:

— Ты отдохни, ладно? А я завтра еще раз зайду, хорошо?

Постепенно Милашка угомонилась, ее глаза стали сонно слипаться, тело расслабилось. Леня перетащил ее на диван и, убедившись в том, что она затихла, осторожно вышел из квартиры.

Приехав в Одинцово, сыщик долго искал дом, в котором жил Черняк. В своих поисках он наткнулся на содружество сидевших на скамеечке старушек, наслаждавшихся солнечным весенним днем, и решил для начала поспрашивать их. Старушки все знают, всем интересуются, от их всевидящего ока не скроется ни одно правонарушение, и на них можно надеяться, как на один из самых легкодоступных и достоверных источников информации.

— Здравствуйте, бабушки, ну и погода сегодня! — приступил к допросу Леня. — Не подскажете, дом номер сто двадцать далеко еще?

— Эвон дом-то, — певуче проговорила смуглая женщина. — А квартиру тебе какую надо-то?

— Квартира восемьдесят девять, — сказал Леня и увидел, как старушки насторожились и даже немного отодвинулись от него. — Знаете?

— Да как не знать! Кого это там тебе надобно?

— Черняка Славу, кудрявый, кажется, такой.

— Кудрявый был, теперь бритый… Знаем мы твоего Славу, уголовник, только что освободился.

— Как освободился? Откуда?

— Оттуда. Отсидел на зоне за наркотики, да его по амнистии выпустили. Ходит тута бритый весь, морда — во какая! — сухонькая бабка изобразила уголовную морду. — Ты что же, тоже из его дружков?

— Не, — сказал свободно Леня. — Я из милиции. Проверить, как он приспосабливается к честной жизни.

— Честная жизнь!.. Опять к нему всякие личности по ночам шляются. Выселить его надо, товарищ милиционер, поубивает он тут всех, — наперебой заговорили женщины, подступая к нему.

— Хорошо, гражданочки, милиция над этим подумает, — пятясь, пообещал псевдомилиционер и пошел искать восемьдесят девятую квартиру.

На звонок долго никто не реагировал, но потом почернел «глазок» — за ним кто-то стоял, — и в дверном проеме появился парень с коротким ежиком отрастающих волос на голове и с розовым шрамом на шее. Его обнаженный торс украшали многочисленные синие татуировки, а над левым соском была изображена корона и стояла надпись «лорд».

— Ну? — грозно спросил он.

Леня сделал полуобморочное лицо и зашептал, приближаясь к парню:

— Слав, по старой дружбе, дай одну, любые деньги заплачу, только дай, позарез надо, во как мне худо…

— Иди отсюда, я этим больше не занимаюсь. — И дверь захлопнулась прямо перед носом сыщика.

Соколовский звонил еще и еще, пока наконец потерявший терпение Слава не выскочил, матерясь, и не схватил настырного сыщика за грудки:

— Ты что, не понял, я больше не торгую! Иди отсюда, пока перо тебе не вставил, вали давай.

Леня умоляюще зашептал, стараясь сдерживать себя и не вступать в драку:

— Ну хоть одну, дай одну, розовую, пожалуйста, любые деньги дам. Хоть убей, не уйду.

— Нет у меня, понятно? Не торгую я сейчас, только что освободился. — Леня отлетел к стене, упал на заплеванный пол, поднялся и опять стал требовательно звонить.

Боясь навлечь на себя гнев соседей, максимум, на что мог решиться этот парень, — пару раз дать в челюсть. К такому повороту событий сыщик был морально готов.

Когда дверь в третий раз отворилась, Леня, чуть ли не сползая к ногам хозяина, простонал:

— Ну скажи хотя бы, кто продаст, все мои марафетчики накрылись, никто не торгует розовыми, а мне позарез надо, сам понимаешь. Ну хоть скажи где.