Я – Товарищ Сталин 4 - Андрей Цуцаев

— Леон, слухи из Лиги Наций! Франция и Британия договариваются с Гитлером! Печатаем?

Леон, поправив очки, кивнул:

— Печатаем. Заголовок такой: «Сговор с фашизмом: Блюм предаёт Испанию». Зови Жана, пусть собирает больше людей!

К 19:00, когда туман поглотил Париж, свежие газеты разлетались по улицам. «L’Humanité» кричала: «Сговор с Гитлером: Блюм предаёт рабочих!» «Le Populaire» вторил: «Рабочие против фашизма!» В кафе на бульваре Вольтера два агента пили кофе. Первый, поправив шляпу, шепнул:

— Жан держит рабочих. Газеты бьют по Блюму. Завтра ждем новые протесты.

Второй, затушив сигарету, кивнул:

— Полиция уже на грани. Если Блюм уступит, мы победили.

В Елисейском дворце, в зале совета, воздух был густым от запаха полированного дерева, чернил и табака. Стол был завален телеграммами из Лондона, докладами полиции и газетами с кричащими заголовками. Хрустальная люстра отбрасывала тени на стены с портретами Наполеона и Людовика XIV. За окнами гул толпы у Сены смешивался с треском костров и звоном разбитых стёкол. Леон Блюм, шестидесяти трёх лет, с седыми волосами и усталыми глазами за очками, сидел во главе. Его лицо, бледное, изборождённое морщинами, выражало тревогу, пальцы теребили перо, пиджак был мят, а галстук сбился. Роже Салангро, министр внутренних дел, листал доклад полиции, его скулы напряглись. Пьер-Этьен Фланден, министр иностранных дел, постукивал пальцами по столу. Жан Зей, министр труда, курил, дым от его сигары поднимался к потолку.

Блюм, откашлявшись, начал, говорить дрожащим голосом:

— Господа, Париж в смятении. 20 тысяч на улицах, фабрики остановились. «L’Humanité» и «Le Populaire» обвиняют нас в сговоре с Гитлером, слухи разжигают гнев. Полиция на пределе. Что делать?

Салангро, поправив папку, ответил резко:

— Это провокация, возможно из Москвы. Полиция не справляется. Газ не останавливает толпу, она идёт к Сене. Надо говорить с профсоюзами, иначе начнётся бойня.

Фланден, откинувшись на стуле, возразил:

— Сговора нет. Лондон молчит, Лига Наций обсуждает Испанию. Это точно игра коммунистов. Леон, выступи, опровергни слухи в «Le Temps».

Зей, затушив сигарету, добавил:

— Renault и Citroën парализованы. Жан и Анри подогревают рабочих. Они требуют твоего слова, Леон. Обещай зарплаты, иначе бунт дойдёт до Лиона и Марселя.

Блюм, теребя перо, размышлял: «Опровержение без доказательств не поможет. Сила разожжёт хаос. Профсоюзы нам не доверяют. Если Париж падёт, правые захватят власть, и Франция скатится к фашизму». Он вспомнил недавние выборы, когда Народный фронт обещал рабочим защиту от фашизма и бедности. Теперь эти обещания трещали по швам. Он сказал:

— Я выступлю завтра в 10 утра. Салангро, держи полицию. Пусть действуют без газа — только сдерживание. Жан, встреться с профсоюзами, обещай переговоры о зарплатах. Фланден, добейся ответа от Лондона.

Салангро кивнул, но его глаза выдавали сомнение. Он думал: «Если толпа прорвётся к дворцу, мы потеряем контроль». Он спросил:

— Если они пойдут на дворец, что тогда? Аресты? Или отступаем?

Фланден ответил:

— Тяни время, Леон. Выступление успокоит их. Но без ответа от Лондона слухи не утихнут.

Зей, закурив, добавил:

— Жан из Renault требует твоего слова. Обещай повышенную зарплату и защиту от фашизма.

Блюм, взглянув на часы, кивнул:

— Завтра выступлю. Салангро, держи полицию под контролем. Жан, начинай переговоры. Фланден, жду ответа от Лондона к утру.

К 21:00 толпа у Сены выросла до 25 тысяч. Баррикады из ящиков и телег пылали, дым поднимался над мостами. Полиция, отступив к Елисейскому дворцу, выстроила новую цепь. Пьер, командир, кричал:

— Держать линию! Не пропустить!

Толпа, скандируя «Блюм, ответь!», двинулась вперёд. Жан, стоя на баррикаде, поднял кулак:

— Рабочие не сдадутся! К дворцу!

Поль, швырнув булыжник, крикнул:

— Долой предателей!

Слезоточивый газ снова разлетелся, но ветер разнёс его, и толпа прорвалась к Пон-Нёф. Мари, уведя сына в переулок, сказала:

— Спрячься, мой мальчик.

В редакции «L’Humanité» печатались новые тиражи. Леон кричал:

— Пишите, что полиция бьёт рабочих! Пусть Париж знает правду!

Андре, с горящими глазами, кивнул:

— Завтра весь город встанет!

К 22:00 Блюм закончил речь в кабинете. Его перо царапало бумагу. Он думал: «Если не убедить рабочих, Народный фронт рухнет. Правые ждут ошибки, Москва разжигает хаос». Он вспомнил письма от испанских республиканцев, умолявших о помощи. Он шепнул:

— Франция устоит.

К полуночи пришла телеграмма из Лондона: «Никакого сговора. Поддерживаем республиканцев». Блюм, прочтя, вздохнул, но сердце сжалось: «Слишком поздно». Он вызвал Зея:

— Жан, встреться с профсоюзами сейчас. Обещай зарплаты, хлеб, защиту. Если не остановим их прямо сейчас, Париж сгорит дотла.

Зей, кивнув, выбежал в ночь. Он встретился с Жаном и Анри в тёмном кафе у Бастилии. Зей сказал:

— Блюм готов говорить. Завтра он выступит, обещая зарплаты и поддержку Испании. Удержите рабочих от штурма дворца.

Жан, сжав кулак, ответил:

— Мы хотим дел, а не слов. Если Блюм обманет, мы выведем 50 тысяч.

Зей кивнул:

— Дайте ему шанс. Завтра всё решится.

У Бастилии толпа, освещённая кострами, скандировала: «Нет фашизму!» Агенты в переулке наблюдали. Первый шепнул:

— Блюм на грани. Завтра его речь либо спасёт, либо добьёт его.

Второй ответил:

— Если он уступит, значит Москва победила.

К утру 5 марта Париж затих, но напряжение витало в воздухе. Блюм, стоя у окна, смотрел на тёмную Сену, его руки дрожали. Он думал о своей речи, о рабочих, о Гитлере, чья тень нависала над Европой. Он знал: от его слов зависит судьба Народного фронта и, возможно, всей Франции.

Глава 3

Анкара, 5 марта 1936 года

Анкара 5 марта 1936 года задыхалась в зное, её улицы окутывала пыль, поднимавшаяся с мостовых, словно тени ушедшей Османской империи, цепляющиеся за новый мир. Город, ещё не освоивший роль столицы, был лабиринтом узких переулков, где глинобитные дома с облупившейся штукатуркой, выцветшей под палящим солнцем, теснились рядом с современными зданиями из бетона и стекла. Каменные мостовые, потрескавшиеся от жары, дрожали под скрипом деревянных телег, груженных мешками с пшеницей, тюками шерсти, глиняными кувшинами с оливковым маслом и плетёными корзинами, полными сушёных фиг. Воздух, сухой и раскалённый, пропитался ароматами древесного угля, тлеющего в жаровнях уличных торговцев, терпкого чая, льющегося из потемневших медных самоваров, и едва уловимого жасмина, доносившегося из заросших дворов, где женщины в пёстрых платках развешивали бельё. Их голоса, приглушённые и мелодичные, смешивались с далёким лаем собак и звоном колокольчиков на шеях коз, бредущих по переулкам. Центральный рынок бурлил жизнью: торговцы в белых и алых тюрбанах выкрикивали цены на шафран, ковры,