Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич

вечер мы играли Моцарта, одного из его самых любимых композиторов. Оставшись одни, сели голова к голове и смотрели в одну книгу. Вдруг он повернулся и поцеловал меня. Позже он признался, что долго собирался с духом, ждал удобного момента, когда мы останемся наедине. "Я играл Моцарта специально для тебя, ты заметила?" – спросил он. Я не сказала ему, что даже тогда видела в нем больше мальчика, чем мужчину.

Боюсь, Альберт, что ты оставался таким все эти годы…

А теперь… теперь с меня хватит, – подумала Милева, подбирая крошки со стола. – Придется тебе научиться отвечать за свои поступки».

Милева мысленно перечисляет свои чувства после прочтения «Условий» и последовавшего за ними письма: отчаяние, гнев, разочарование, негодование. Гордость. Только гордостью объясняются два ее противоречивых решения: сначала согласие на все его условия, а вскоре после этого – решимость покинуть Берлин. Все-таки она не была его бывшей девушкой Мари Винтелер[11], которой он отправлял узлы с грязным бельем, без слов, без записки, и она возвращала его выстиранным и выглаженным, с любовным письмом, надеясь, что сможет его удержать. Альберт, писавший не ей, а ее родителям, в свою очередь покровительственно называл ее милым ребенком* и прелестной девушкой*. Хотя та барышня была старше Альберта, которому было всего лишь семнадцать. И Милева была старше. Когда они познакомились на первом курсе, разница в возрасте в четыре года не представлялась им важной. И вот теперь оказалось, что Альберт не только моложе ее, но до сих пор так и не повзрослел. Взрослеть – значит брать на себя ответственность за свои поступки, а этого он избегал.

Альберт изменился, но не повзрослел. Особенно он изменился за последние несколько лет, с тех пор как стал востребованным преподавателем. После многих лет, проведенных в Патентном бюро в ожидании лучшей работы, он наконец начал получать предложения от университетов не только в Цюрихе или Праге, но и в Лейдене и Утрехте. Милева знала, что он податлив, хочет, чтобы его считали обаятельным, и, как теперь оказалось, еще и тщеславен. Хотя и пытается это скрыть. Но она никак не ожидала, что семья будет значить для него все меньше и меньше.

Сидя в растерянности на кухне, Милева больше не может отделаться от воспоминаний о прошлом и от ощущения, что сейчас переживает момент, когда ее жизнь разделяется на две части: с Альбертом и после него. Как мальчики с этим справятся? Он был хорошим отцом, старался проводить с ними время. Ганс Альберт очень привязан к нему. «Ему придется труднее всего», – думает Милева, возвращаясь в комнату, и осторожно укрывает сына простыней, словно так она сможет защитить его от надвигающейся беды. Он достаточно взрослый, чтобы понять, что произошло. Однако о Гансе Альберте она беспокоится меньше, чем о Тэтэ, который на любое изменение реагирует болезнью. Она касается губами его потного лба. Температуры нет. Он спит спокойно – пока.

Она опять ощущает, что печаль накатывает и омывает ее как морской прилив. Так же, как осенью 1902 года, когда она села в поезд до Цюриха и уехала из Нови-Сада, оставляя с родителями маленькую дочку. Воспоминание о мгновении, когда она вышла из дверей комнаты, где в колыбельке лежала Лизерль, вызывает у нее боль, от которой она так и не оправилась.

«Я не оставила ее, я ее бросила. И никогда больше не видела», – думает Милева, прикусив губу. Со временем ее снова охватывают беспокойство и нерешительность. А еще сегодня рано утром она была так уверена в себе.

Глядя на спящих детей, она терзается неопределенностью, от которой некуда бежать. Боится самой себя. Боится, что ее одолеет еще большая слабость. Иногда с ней случается такое: ее сковывает тяжесть, оцепенение, которые не дают возможности двигаться. Тогда она не может подняться с постели, не говоря уже о том, чтобы ходить, хотя физически полностью здорова. Ей не хочется называть это состояние его настоящим именем, психическим заболеванием. Не хочется «накликать беду», как сказала бы ее мать. Называть вещи своими именами опасно, хотя иногда Милева думает, что это суеверие она унаследовала от родных, как черты лица, передающиеся в семьях по наследству. Все это она осознает и старается взять себя в руки, не поддаться искушению укрыться в своей темнице. Тогда она, конечно, не сможет уехать из Берлина. Если опять вернется в кровать, если уступит внутреннему порыву, который заставляет ее лечь, то нескоро встанет.

«Я не должна стать обузой для этих людей, которые так тепло нас приняли. Не могу поставить коллегу Альберта в неловкое положение. Фриц и Клара достаточно привлекли к себе внимание, приняв нас на время у себя. К кому еще я могла бы пойти в Берлине? Уж точно не к его родственникам. На самом деле, покидая квартиру, я уже сделала первый шаг к тому, чтобы расстаться с Альбертом. В тот момент, когда я с одним саквояжем в руках захлопнула дверь квартиры, я обрекла себя на уход. Он это чувствует и поэтому осмеливается посылать мне такие оскорбительные требования, понимая, что я не послушаюсь.

Посторонняя? Ну, пусть будет так».

Сейчас надо бы приготовить завтрак для мальчиков. Вскипятить молоко и снять пенку, маленький Тэтэ терпеть ее не может. Позже написать письма госпоже Гурвиц в Цюрих и родителям в Нови-Сад. Милева будет очень занята, это единственный способ не дать стенам внутри нее сомкнуться и превратить темницу в могилу. Печаль, которая охватывает ее, подобна давней боли в суставах, привычной, но оттого не менее мучительной. Как известь, которая откладывается в кровеносных сосудах, пока полностью их не перекроет.

«Вот так я и умру, – думает она. – Окаменевшей».

Надо как-то взять себя в руки, прежде чем проснутся домашние. После завтрака она пойдет с мальчиками в парк неподалеку от дома и сядет в тени. Она не любит летнюю жару в городе, когда раскаленный асфальт прилипает к туфлям. Ей трудно ходить, она все время спотыкается о малейшую неровность. Босоножки тяжелые, как зимние ботинки, особенно та, что с ортопедической подошвой, которую ей приходится носить из-за короткой ноги. Она привыкла к хромоте, со временем для нее это стало просто физическим фактом, а не изъяном. Но иногда кажется, что хромота становится решающей чертой, которая определяет ход ее жизни. Что-то вроде судьбы. Хромота как судьба – так ли это на самом деле? Сколько раз в юности она убеждалась, что для молодых людей внешность – самое главное. И не это ли стало одной из причин, по которой она ценила