Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич

class="p1">Милева помнит, как однажды в Праге посмотрелась в зеркало над раковиной и расплакалась. Со спутанными волосами и в грязном фартуке она даже самой себе напоминала какую-то горничную. Коллега Альберта, Филипп Франк, который случайно застал ее в таком состоянии, позже рассказывал, что Милева, вероятно, шизофреничка. Этот диагноз тогда был в моде. Разумеется, как и истерия. Она спрашивает себя, а не был ли Франк уже тогда в чем-то прав. Не столько в этом диагнозе, сколько в своем смутном ощущении, что с ней всерьез что-то не так. Альберт даже не обратил внимания на его слова. Как будто не слышал или не хотел знать, что с ней что-то происходит. У него для нее больше не было времени.

Возможно, ее сосредоточенность на материнстве постепенно отдалила их друг от друга. «Я перестала привлекать его?» – задавала она себе вопрос по вечерам в постели, когда ложилась одна или он засыпал, отвернувшись от нее. Он мгновенно проваливался в сон, а она с тоской прижималась к его спине, согреваясь теплом его тела. Было ли отдаление от Милевы причиной того, что он влюбился в Эльзу, придумал «Условия» и запретил близость?

Почему мы больше не можем разговаривать? «Давай поговорим», – иногда предлагала она ему, когда он появлялся в дверях поздно ночью. Он смотрел на нее с удивлением и тоской. «Я устал», – обычно был ответ.

«И я устала», – думала Милева, но вслух этого не произносила. От чего она могла устать? Он даже пожаловался Карлу Зелигу[18], который вовсе не был его близким другом, что жена стала замыкаться в себе, жалуется и всегда в плохом настроении. Приходило ли вообще Альберту в голову, что она страдает меланхолией – или депрессией, как теперь по-новому называют эту болезнь? Он понимал, что серьезное психическое расстройство, как бы оно ни называлось, требует помощи. И если бы признал, что ее тревога и безнадежность вызваны болезнью, то, возможно, ему пришлось бы что-то предпринять, чтобы ей помочь. Но он с подозрением относился к психическим заболеваниям. И избегал любых ситуаций, которые могли бы отнять у него время, предназначенное для исследований и написания статей.

Он нашел более интересную компанию, а Милеву предоставил самой себе. «Ты случаем не ревнуешь к науке?» – подшутила над ней подруга Хелена в письме из Белграда. «Да, и не только к его занятиям наукой, но и к его друзьям», – призналась она себе, но от этого нисколько не стало легче.

Беспокойство, грусть, отчаяние, безразличие, отупение. Ей хорошо знакомо, как одно из этих состояний переходит в другое, потому что это все происходит уже не в первый раз. Она начала ощущать это задолго до Праги. В который раз она чувствует, как почва уходит из-под ног.

Если не взять себя в руки, то она утонет в раковине, в грязной воде.

Утешает, что она решила покинуть Берлин. «Так мало зависит от меня, – размышляет Милева, убирая наконец посуду с кухонного стола. – Раньше мои решения ограничивались квартирой и мальчиками: вытри нос, надень шарф, на улице холодно, закрой дверь, передай мне газету, что бы ты хотел сегодня на обед, Альберт. Когда тебя ждать?»

«Больше никогда», – подумала она, и рука ее дрогнула, а чашка скользнула в мыльную воду.

Когда она моет тарелки и чашки, то знает, что на самом деле держится за них. Вещи – единственное, за что можно ухватиться на этой берлинской кухне, как и на пражской или цюрихской. Вещи дают ей ощущение бытия. Без них она была бы совсем потерянной.

Обо всем свидетельствуют лежащие перед ней письма, написанные рукой Альберта.

Она возвращается к «Условиям», параграф Б, пункты 1 и 2 – о запрете на общение и совместные путешествия. Он специально включил эти пункты. Альберт знает, что для Милевы это единственное удовольствие, что она жаждет его общества, в котором он ей полностью отказал. А путешествия? Она уже и не припоминает, когда они путешествовали вдвоем. Если не считать недавний пасхальный визит к Марии Кюри в Париж. Они выходили в свет и общались, Мария познакомила их со своими друзьями-учеными, так что ни плохое настроение Милевы, ни отсутствие интереса к ней Альберта никому не бросились в глаза.

Мария не стала тратить время на разговоры с Милевой, насколько рамки приличий позволяли не обидеть гостью. Пришлось признаться себе, что Мария была не их общей подругой, а подругой Альберта. Ради бога, о чем Мария могла бы беседовать с физиком без диплома, домохозяйкой? Не о «женских» же проблемах или о детях. Или о своем молодом любовнике, помощнике Поле Ланжевене[19], который ради нее оставил жену? В те дни их отношения шокировали не только tout Paris[20], но и многих ученых и коллег по всему миру. Даже ее вторая Нобелевская премия, по химии, полученная в 1911 году, не спасла ее от резких нападок из-за связи с Ланжевеном. Получив от Шведской академии уведомление с рекомендацией не присутствовать на церемонии награждения, Мария ответила, что не понимает, как ее научная работа связана с ее частной жизнью, и отправилась в Стокгольм. Альберт тогда отправил ей письмо поддержки:

Не смейтесь надо мной, потому что пишу Вам, хотя мне нечего сказать особенно умного. Но меня настолько возмутил примитивный способ, каким публика осмеливается обращаться с Вами, что мне просто необходимо выразить свои чувства. Обязан сказать Вам, насколько я восхищаюсь Вашим интеллектом, Вашей целеустремленностью и Вашей порядочностью, и считаю, что мне несказанно повезло познакомиться с Вами в Брюсселе*.

Альберт не осуждал ее за эту связь и был прав, считает Милева. Хотя тогда она еще не знала, что вскоре то же самое можно будет сказать и в адрес ее мужа. Теперь ей кажется, что он поддержал Марию не только из дружеских побуждений, но и ради себя, поскольку нападки на Кюри пришлись на начало его отношений с Эльзой.

Насколько Милева могла заметить во время пребывания в Париже, Марию не слишком беспокоили сплетни. Жаль, что им не удалось тогда сблизиться. В конце концов, Мария Кюри была единственной женщиной, единственным человеком за пределами семейного круга, кто мог вызвать у Милевы угрызения совести из-за того, что та не защитила диплом в Политехникуме и не получила докторскую степень, как планировала. Мария Кюри была образцом для подражания для Милевы, для той Милевы, которая в 1896 году поступила в Политехникум. Более того, Мария, получив первую Нобелевскую премию в 1903 году вместе с ныне покойным мужем Пьером, вселила надежду в Милеву, работавшую по ночам над