Теория печали Милевы Эйнштейн - Славенка Дракулич

математическими расчетами Альберта. У Марии были карьера, брак, дети и две Нобелевские премии. Милева хорошо помнит, как подумала, глядя на нее, что и сама могла бы вести себя с мужчинами так же уверенно и независимо.

Милеве не хватало всего половины дипломного экзамена. Если бы она сдала устную часть, то могла бы пойти по пути Марии Кюри и посвятить себя науке. Возможно, и не добилась бы Нобелевской премии, но занималась бы тем, чем всегда хотела и что любила. На научных конференциях и в обществе Альберт представлял бы ее не как супругу, а как коллегу. Если бы она не встретила его, если бы она не стала так зависима от него, если бы у них сразу не появилась Лизерль… Эта половина экзамена стояла между ее реальностью и возможностью совершенно другой жизни.

«Мне нужно перестать увлекаться такими мыслями, от этого становится только хуже», – размышляет Милева, сидя на кухне, до сих пор одна.

Иногда она все еще чувствовала прежнюю близость с Альбертом, особенно когда они вместе музицировали. Но и это случалось все реже и реже. В Цюрихе в последнее время ему часто аккомпанировала на скрипке Лизбет Гурвиц, дочь их профессора, а Милева сидела среди слушателей, тихая, словно онемевшая. Как она могла допустить, что из их отношений исчезла даже музыка, которая их сблизила? Она и сейчас может по памяти воссоздать сцену в комнате студенческого пансиона фрау Энгельбрехт. Они с Хеленой, Ружицей и Миленой внимательно слушают, как Альберт играет Моцарта на скрипке, которую он тогда, как и сейчас, всегда носил с собой. Было что-то трогательное в его выступлении, в том, как музыка преображала молодого человека, известного своими едкими замечаниями, отвращавшими от него даже тех, кто на первых порах был к нему расположен. Во время игры он становился другим, более мягким, нежным, открытым. Когда она ему аккомпанировала, совместная игра, точно так же, как совместные занятия наукой, сплетала невидимые нити, крепко привязывавшие их друг к другу.

Сидя над письмами Альберта, она слышит оглушающий шум крови у себя в ушах. Думает, что ей необходимо что-то предпринять ради детей, которые зависят от нее, особенно сейчас. Может, дети и стали причиной больших перемен, которые с ней случились, но точно так же благодаря им у нее была воля к выживанию.

Она чувствует горечь во рту. Оглядывается в поисках чего-нибудь сладкого, чтобы смягчить неприятный привкус. Вообще-то она не любит сласти, но иногда съедает шоколадку или берет у мальчиков ментоловые конфеты, которые им так нравятся. «Мама, ты снова грустила?» – спрашивает Тэтэ, когда видит, что в жестянке стало меньше конфет.

Она достает из кухонного шкафа чайник. Лучше всего сделать себе чаю. Ищет ромашку, она хорошо успокаивает. И несколько капель валерианы, но ее она забыла в Цюрихе. Ромашку не находит, только черный чай, который у нее дома называют «русским». Из кладовки приносит повидло. То, сливовое, из Кача, которое приготовила ее мать. Милева вспоминает, что забрала одну банку с повидлом из квартиры, потому что дети его любят. Она открывает банку и зачерпывает ложечкой густую, почти черную смесь, которая медленно тает во рту, как лекарство. Горечь исчезает. Вкус повидла воскрешает в ее памяти образ матери, склонившейся над кастрюлей у плиты, пока они с Зоркой ждут, чтобы попробовать. Когда черная смесь кипит, на весь дом пахнет сливами. Затем еще жидкое повидло осторожно разливают по банкам. Мама до сих пор готовит его каждую осень и обычно с оказией посылает в Цюрих пару банок.

Если бы только Альберт не написал это наглое, жестокое, эгоистичное послание! Было бы ей тогда легче? Слова, написанные синими чернилами на белой бумаге, кажутся безжалостно официальными.

Мучительная ситуация с Альбертом продолжается уже некоторое время. На самом деле Милева согласилась приехать в Берлин, потому что надеялась: это даст им обоим возможность снова сблизиться. И что вышло? Он нашел квартиру, достаточно большую, чтобы разместиться в отдельной комнате и поставить там не только письменный стол, но и кровать. Они уже и так спали в разных комнатах, а теперь Альберт хочет полной автономии. Так что же им тогда остается, если они не будут даже разговаривать? К тому же он укрылся у своего дяди Рудольфа, вероятно опасаясь реакции Милевы на «Условия». По совпадению, там живет и Эльза Лёвенталь, разведенная дочь его дяди, со своими взрослыми дочерями от первого брака, Илзой и Марго. Та самая Эльза, с которой он переписывается уже два года. Когда Милева показала ему поздравительную открытку от Эльзы, он был груб и лгал, что у него с Эльзой ничего нет. Она поняла, что это ложь, сразу же, как только они приехали в Берлин. Теперь ей кажется, что именно Эльза могла быть настоящей причиной, по которой он согласился на работу в Берлине.

«Альберт наверняка ушел от меня и мальчиков не в поисках покоя», – думает Милева и чувствует, как все больше ожесточается. Вот почему он упоминает «близость»… ты не будешь ожидать от меня близости и не будешь меня ни в чем упрекать. Как бы она ни была разочарована, этот абзац снова вызывает у нее улыбку. Теперь их близость сводится к избеганию прикосновений, поэтому ей смешно, что сейчас на бумаге он использует такие жесткие формулировки. Она подозревает, что идея этого абзаца принадлежала не ему. Милева уверена, что, прежде чем отдать Габеру, он показал «Условия» Эльзе. И был весьма горд тем, как он их составил. «Видишь ли, я женат на этой женщине, но у нас больше нет ничего общего», – должно быть, сказал он ей. Для Эльзы бумага должна была послужить письменной гарантией, своего рода барьером между телами Милевы и Альберта. Будь у Милевы возможность, она сказала бы ей, что этот параграф совершенно лишний, потому что между ними нет никакой близости. Если бы могла, она бы предупредила эту даму, с которой встречалась всего один раз, что и раньше сомневалась в верности Альберта, но не хотела даже думать об этом. У нее не было сил бороться. Куда бы ее это привело? Предъяви она ему обвинения, он наверняка солгал бы, как солгал об Эльзе. Но до сих пор ни один его флирт не угрожал их браку.

На самом деле Милева избегала мыслей об этой его склонности. Верила клятвам Альберта, что флирт для него всего лишь поза, способ потешить свое мужское тщеславие. Когда они уже были женаты, она однажды упрекнула его, что он слишком