Источник жизни - Лев Линьков

Гребешков дрался упорно. Ему отрубили правое ухо, поранили шею. У него вырвали шашку и винтовку, но он не сдавался. Цепкие руки обвились вокруг шеи пограничника; он зашатался, но, изловчившись, ткнул два пальца в глаза сжимавшего его басмача. Тот с воплем отскочил; Гребешков побежал. Неожиданно из-за юрты на него прыгнул притаившийся бандит. Гребешков упал, и тотчас в спину ему вонзился кинжал. Он был уже мертв, а его все еще кололи и били.

Дольше всех сопротивлялся Охапкин. Свалив троих басмачей, он вырвался из кольца банды и поскакал в горы.

Внезапно конь оступился и, сломав переднюю ногу, рухнул на землю. Охапкин вылетел из седла. Разъяренные бандиты настигли пограничника и взяли в сабли. Один удар рассек ему пальцы, державшие винтовку, другой обрушился на голову.

Схватив окровавленного бойца за руки и за ноги, бандиты раскачали его и бросили в пропасть…

Вернувшись из Ой-Тала на пост Кашка-Су, старшина Сидоров убедился в своих самых худших предположениях: посланные начальником заставы командир отделения Куприн и четверо бойцов не прибыли. Хорошо еще, что сумел вернуться Иван Ватник. Оставалось одно — выполнять приказ Воробьева.

Сначала старшина сжег все документы, а потом велел вытащить во двор шестимесячный запас продовольствия, облить керосином и поджечь.

С собой Сидоров взял только патроны и ручной пулемет.

Пограничники сумрачно смотрели на пламя, пожиравшее добро, с таким трудом доставленное в горы. С тяжелым сердцем они покидали небольшой дом, ставший им за долгие месяцы зимовки родным кровом.

По одиночке переехав качающийся ветхий деревянный мостик, повисший над пенистым ручьем, пограничники поднялись на высокую скалу, покрытую оленьим мхом, и тотчас увидели басмачей. Путь назад под градом пуль был так же бессмыслен, как прыжок со скалы в пропасть.

— Шашки к бою! — скомандовал Сидоров.

Сбив засаду, пограничники поскакали прямым путем на заставу Ой-Тал, но вскоре их нагнало около сотни басмачей.

Рядом с тропой стоял небольшой домик старой зимовки. Обычно в бураны, в непогоду пограничные дозоры заезжали сюда обогреться, высушить одежду, передохнуть. Сложенный из крепких толстых елей, домик мог служить на первых порах чем-то вроде редута.

Ехать дальше под вражеским огнем было невозможно. Пограничники спешились, бросив коней на произвол судьбы, вбежали в домик, забаррикадировали дверь, заложили окна камнями.

— Мы должны задержать здесь банду, — сказал старшина, — другого пути на Ой-Тал им нет.

Место для зимовки было выбрано очень удачно: прижавшись к отвесной скале почти у самого края глубокого ущелья, она как бы запирала горную тропу, которая здесь так сужалась, что по ней с трудом могли проехать рядом четыре всадника.

Банда попыталась было проскочить мимо зимовки к Ой-Талу, но первые же басмачи, на галопе выскочившие из-за поворота скалы, были сражены пулями Сидорова и Ватника и свалились в пропасть.

До ночи все было спокойно, а ночью, едва молодая луна скрылась за гребнем хребта, начался бой.

В зимовке никто не спал. Пограничники по очереди дежурили у двух окон, превращенных в амбразуры. Николай Жуков первым заметил медленно ползущие по тропе фигуры.

— Стрелять, когда подползут на десять шагов! — приказал старшина. — Товарищи Ватник и Бердников, за мной!

Сидоров понял, что из зимовки можно проглядеть врагов, и решил устроить заслон на тропе.

Прикрыв дверь, три пограничника осторожно выбрались из домика и залегли за камнями, сжимая в руках винтовки.

Тишина была такая, что каждый боец слышал биение своего сердца. Вот где-то далеко в горах сорвалась лавина. Еще не умолк ее гул, как Сидоров выстрелил. Первый из ползущих по тропе басмачей вскрикнул и уронил голову, второй вскочил, но, не успев сделать и шага, свалился, — Бердников стрелял не хуже старшины.

Тотчас открыли огонь из карабинов басмачи, притаившиеся за камнями. Под прикрытием этого огня по тропе поползли новые враги.

Так басмачи трижды пытались пробраться мимо зимовки, но все безуспешно.

Под утро, когда бой утих и Сидоров с товарищами вернулся в зимовку, раздался негромкий, отрывистый стук в дверь.

— Откройте, — послышался тихий голос. — Свои.

Сидоров приоткрыл дверь. Внутрь зимовки вполз молодой киргиз, на спине у него лежал окровавленный человек — пограничник Охапкин, сброшенный бандитами в пропасть за кишлаком Сары-Бай. Он упал в глубокий снег на дне ущелья, и это спасло его.

— Я видел, как они его бросали, — сказал киргиз. — Я комсомолец. Меня зовут Джурабаев, меня отец послал, я — сын Сулеймана.

Охапкину перевязали раны, напоили его водой.

— Куприн попал в засаду, — едва слышно прошептал он.

В конюшне, куда втолкнули избитых и связанных по рукам и ногам пограничников, было темно.

На дверях звякнул замок, голоса басмачей удалились.

— Сомов, как ты? — тихо позвал Куприн.

— Цел я, товарищ командир, голову малость разбил.

— И я жив, — отозвался Багиров.

Перевернувшись на спину, Куприн почувствовал под плечом что-то мягкое.

Вскоре глаза привыкли к темноте, и он разглядел рядом человека.

— Товарищ, откуда ты?

Человек не отвечал.

После полудня двери растворились, и Куприн увидел, что рядом лежит председатель кишлачного совета Рехим-бай. Во рту у него торчал кляп.

В конюшню вошел человек с черной бородкой клинышком и отекшими веками, а следом за ним два басмача втащили обессиленного, окровавленного старика. Перевернувшись на бок, Куприн с трудом узнал в старике чабана Сулеймана. Лицо его было страшно изуродовано, на губах пузырилась алая пена.

Бросив чабана на пол, басмачи подошли к Куприну. Толкнув его ногой, один из них сказал на ломаном русском языке:

— Твоя принимает веру Магомета. Мангитбаев честь предлагает.

— Думай, пожалуйста, до второй восход солнца. Ничего не придумаешь, — уши режем, нос режем, снова думаешь, — добавил человек с отекшими веками.

Куприн не ответил.

Басмачи заткнули пленным рты свалявшейся бараньей шерстью и, смеясь, ушли, заперев двери.

Время тянулось мучительно медленно. Куприна томили голод и жажда. Во рту было кисло и противно до тошноты. Кто-то из пограничников перекатывался с боку на бок, очевидно, желая согреться. Сулейман хрипло стонал.

«Что сейчас на посту у Сидорова? И на заставе? Может быть, на них уже напали басмачи… А мы здесь, в плену…» — думал Куприн.

Наутро опять пришли басмачи. Сказав Куприну: «Долго думаешь, плохо будет!», один из них вынул у него изо рта шерсть и поднес к губам пиалу, наполненную водой. Куприн отвернулся.