Когда погаснут звезды - Роман Воронов

– Почитание родителя, как и почитание Бога, без любви – иллюзия, обман себя и своего отца, или матери, не суть важно.

Агуэра в ответ отделалась одной фразой:

– Ну да, Бога то обмануть не получится, – и, нахмурившись, замолчала, прямо как сейчас.

Донна Пиа искоса поглядывала на подругу, а та продолжала безмолвствовать, наполняя сознание воспоминаниями из другого дня. То ноябрьское воскресение ознаменовалось проливным дождем, и синьора Агуэра, привыкшая встречать Пию около ступеней собора, вынуждена была прятаться под широким «зонтом» пальмы.

– Господи, да когда же он закончиться, – в голос бурчала она, разглядывая, как напитываются влагой полы длинной юбки.

Дождь прекратился ровно в тот момент, когда двери кафедраля распахнулись и на ступенях возникла Пиа. Синьора Агуэра даже не удивилась, услышав тему проповеди «Не помяни Имя Господа всуе».

Епископ, разъясняющий пастве сию заповедь, опирался на собственный опыт, в котором он, лопоухий мальчик, обиженный, опечаленный, либо пораженный недугом от поедания незрелых апельсинов, в редком случае побитый старшими товарищами обращался к Богу в поисках защиты, исцеления, успокоения, на что отец его реагировал сразу же: «Справишься и сам по пустякам, не трогай Господа за рукав в желании получить милостыню».

При этом будущий епископ замечал: когда прихожане задавали отцу вопросы, ставящие его в тупик, он, ревнитель Имени Господнего, отправлял страждущих к Нему, не замечая мелочности притязаний простых смертных.

Вся эта подноготная сквозила в речах проповедника, явно терявшегося в правильности ответа на вопрос, когда обращение и поминание Имени Господа уместно, а когда нет. Донна Пиа, женщина добродетельная и чувствительная, безошибочно улавливала малейшую фальшь, неважно, кто находился перед ней – священнослужитель или торговец рыбой.

– Господь ждет обращения к Себе, сил у Него хватит на все и на всех. – Констатировала она, приобняв вымокшую подругу. – Запрет на произнесении Имени Господа носит ограничительный характер, придуманный самими церковниками, дабы обращались к ним, а не напрямую к Нему.

Агуэра, потихоньку согревающаяся в объятиях Пии, решила иначе:

– Обращение, поминание всуе Господь не слышит, сила настройки просящего невелика в этом случае. Заповедь о другом: обращайся к Богу внутренне, искренне, про себя, не выноси сие на суд мира, что больше напоминает самолюбование красующегося самца павлина.

– Агуэра, дорогая, – Пиа трясла за плечо подругу, будто окаменевшую в своих воспоминаниях, – с тобой все в порядке?

Женщина очнулась, вытянула и без того страусиную шею из пышной горголы и, задумчиво озираясь по сторонам, словно выискивая кого-то, произнесла:

– Я думала о Боге.

– Все мы думаем о Нем, входя в храм, – согласилась Пиа, – но тебе удается это и без посещения кафедраля. Что же ты надумала?

Агуэра напряженно вздохнула:

– Тебе не кажется, подруга, что у нас разные Боги?

Епископ редко обращался к первой заповеди. Донна Пиа, отличавшаяся отменной памятью, что сказывалось наилучшим образом на качестве походов по базару, могла по пальцам пересчитать проповеди, посвященные этому вопросу. Впрочем, одна лет пять-шесть назад тронула ее настолько, что сразу после окончания службы она выловила епископа в западном приделе и страстно, возможно, даже излишне поблагодарила его: «Падре, храни вас Бог за чудесные слова о едином Господе нашем, укрепившие меня в вере и понимании».

Епископ, несказанно удивленный, но весьма обрадованный такой эмоциональной реакцией, поинтересовался, как же досточтимая донна представила себе образ Всевышнего.

Оставив на секунду синьору, готовящуюся к своей исповеди, заметим, что сам епископ видел Творца в роли отца, но любящего, прощающего и справедливого. Внешне Он совпадал с его родителем, но только был более сильным, крупным, этакий исполин, прячущий в бездонных складках светящихся одежд все блага и истины мира.

Тем временем донна Пиа, отдышавшись и собравшись с мыслями, затараторила: «Бог – молодой мужчина, Сын Бога и Богини, Прекрасный Идальго, сильный, верный, самоотверженный, любящий, – тут яркий румянец накрыл пухлые щеки, – смотрящий на меня, как на единственную женщину в мире.

Епископ невольно произвел умственное сравнение Бога Пии с собой и утвердился во мнении, что совершенно напрасно пялился на нее во время службы столько лет.

Выслушав пересказ из уст подруги, Агуэра, немного подумав, сказала:

– Для меня Бог – это нечто эфемерное, как мое нерожденное дитя, Ангел при крылышках и розовых ручонках, Дух, чье присутствие и есть, и нет.

Пиа вспомнила, что после своих слов Агуэра расплакалась.

– Знаешь, дорогая, – Пиа поправила бумажный желтый цветок-заколку (боже, какая безвкусица) на пучке тугих, черных, маслянистых волос подруги, – Бог один, и мы знаем это, возможно, наше представление о нем различно.

– Я не о видении каждого, я о восприятии, – донна Агуэра грустно улыбнулась. – У меня из головы не выходит давнишняя проповедь «Не сотвори себе кумира», ты мне тогда сказала…

– Я прекрасно помню, что сказала, – прервала Пиа…

Днем ранее был разговор с Епископом, она встретила его на улице, видимо, неслучайно. Священник сам окликнул ее; вид падре имел озабоченный, и всегда внимательная к мелочам донна Пиа спросила, что так тревожит святого отца в день субботний.

– Завтрашняя проповедь, – покачал головой епископ.

– Какую заповедь, ваше преосвященство, вы собираетесь обсудить?

– Вторую, донна Пиа, «Не сотвори себе кумира, кроме Господа Бога твоего», – ответил священник в глубокой задумчивости.

– Что же огорчает вас, падре? Вы неоднократно обращались к этой теме. – Удивилась Пиа.

Епископ вздохнул:

– Непонимание.

У его собеседницы глаза полезли на лоб:

– Вы не понимаете?

Священник кивнул:

– Да, досточтимая донна, я не понимаю, как возможно человеку сотворить кого-то или что-то для поклонения, кроме Бога, ибо Он Есмь Все, и пресловутый, выдуманный кумир, коему церковь запрещает поклоняться, все так же некоторая часть Отца Небесного.

Раскрасневшийся Епископ огляделся по сторонам (не слишком ли громкими были его откровения) и добавил тихо:

– По всей видимости, та, что не подвластна человеческому пониманию, и поэтому запретная. Разумей то, на что приспособлен, – не ограничение ли это свободы?

Он наскоро распрощался, и его сутана исчезла за углом таверны под вывеской «Рай и ад». Выйдя на следующий день с проповеди, Пиа сказала Агуэре:

– Кумир, дорогуша, это лукавый, ну или любое проявление анти-Бога, то есть все, что не Бог. Здесь все для меня ясно.

Именно так она трактовала для себя внутренние сомнения епископа, во время службы отражавшиеся волнами морщин на его челе.

Донна Агуэра, сопоставив факты, пришла к выводу, что кумир – это не «альтернатива» Пии и не «нечто непостижимое» епископа, а всего-навсего объект, причем любой, одушевленный или неодушевленный, хоть причальный столб, на который человек (сотворивший себе кумира) изливает любви больше, чем на Бога.

– Ну, коли помнишь (кто бы сомневался), – Агуэра передернула плечами, – тогда скажи