Когда погаснут звезды - Роман Воронов

class="p1">Ну а мы буквально на мгновение направим наши взоры к епископу. Вопрос лжесвидетельства всегда стоял перед ним очень остро. Рассказывая пастве о чудесах, творимых Отцом Небесным и Сыном Его, Иисусом Христом, про которые только читал, но свидетелем коих не был, священник полагал, что речи его могли быть неправдивыми, от чего проповеди звучали весьма эмоционально и напряженно и прихожане ощущали необъяснимую тревогу в привычном звучании кафедрального органа.

Две синьоры стояли на ступенях храма в одиночестве, пришедшие на службу уже разошлись по домам, епископ хлопнул боковой дверцей и засеменил в пекарню, за пан-гальего, к обеденному столу.

– Закончим завистью, – сказала донна Пиа, разглядывая богатый наряд подруги.

– Закончим, – подтвердила Агуэра, не сводя взора с выдающихся форм Пии.

Снова оторвемся от этой захватывающей сцены женской дуэли и посмотрим, что думает епископ по поводу «Не возжелай ничего от ближнего твоего». Зависть епископ рассматривал как самый сильный из ядов, отравляющих душу. Нарушение последней заповеди порождало отступление и от всех остальных, в зависимости от инструмента, необходимого для осуществления замысла, воровство, прелюбодейство, убийство, лжесвидетельство – все ради получения дома, жены или овцы соседа. Читая соответствующую проповедь, он часто останавливал речь, запивая водой пересохшее горло, словно пытался разбавить пусть не сам грех, но ядовитые миазмы, выделяемые самой темой.

Пиа, глядя на беспрестанно глотающего воду священника, думала: «Неужто поселившаяся в нем Зависть заставляет Епископа напиваться перед проповедью, снедая душу его стыдом праведным, а значит, несет в руках Господа воспитательную функцию. Удивительный мир создал Творец», – рассуждала она дальше. Для проявления положительного качества, например, стыда, иной раз нужно иметь «плеть» в виде зависти. Однако, испугавшись новизны мысли, вслух произнесла:

– Желать чужого – отвратительно, чего уж тут говорить.

Донна Агуэра подхватила без паузы:

– Дух, и без того обремененный телесной оболочкой, вынужден еще и нести на плечах то, что нагрузил Господь, правда, с учетом имеющихся сил, не более, а поддаться на уловки лукавого и взвалить чужое – усложнить путь, цель которого – подъем на гору.

В наступившей тишине, там, высоко в небе, прозвенела в этот момент струна истины, не вошедшая в резонанс ни с одним мнением, ибо ее тронул сам Господь Бог, а Он пока еще в процессе самопознания и устойчивого мнения о Самом Себе не составил.

Две же синьоры, взявшись за руки, неспешно отправились в порт, Малага, знаете ли, славится горячими идальго, изысканно приготовленными кальмарами и чересчур набожными женщинами, хотя, как знать.

Дюжина глотков

Глотку воды и воздуха цена

Поставлена Всевышним справедливо.

Все остальные платы сатана

В свою казну взимает терпеливо.

Хождения в Палестину, столь популярные в наше время среди молодых дворян, особенно разорившихся, но древних фамилий, дело хлопотное и небезопасное. Но в двадцать лет кровь еще горяча и споро бежит по венам, ток ее быстрее мыслей, роящихся в юной голове, а лексикон молодого человека при этом напрочь лишен слова «последствия»; посему блеск шелома и бряцанье отцовского меча по снаряженному седлу приятнее слуху, нежели ворчание старой няньки и мирное потрескивание углей в камине.

Любопытство и жажда славы впихнули и меня в толпу подобных романтиков, а сам черт, не иначе как он, рогатый, в обличии священника, заправил уши густым елеем «правильных» речей о страданиях Спасителя, оскверненных маврами святынях и не отмщенных слезах Девы Марии. После чего «пастор» с забрызганной, естественно от праведного усердия слюной, сутаной отправился в ближайшее портовое заведение на встречу с бочонком золотистого эля, а мы, доведенные им до религиозного экстаза, пустоголовые идиоты, отплыли в Святые Земли, поискать Грааль и наполнить его по дороге кровью сарацин и прочих неверных обидчиков Христа.

Впрочем, не буду кривить душой, спасать которую я и собирался, в трюме бочонков с вином было едва ли не больше, чем с порохом, отчего потери в нашем отряде начали случаться еще до прибытия на вожделенную твердь.

На третий день путешествия изрядно потрепанные морской качкой, чрезмерными возлияниями и непрекращающимися перепалками, перерастающими в мелкие стычки, с командой нефа, состоящей в основном из греков, известных своим дурным и неспокойным нравом, мы ступили на горячие пески Святой Земли.

Господь благосклонно отнесся к нашему визиту, не считая сгинувших в пучинах средиземноморья по неизвестным причинам четырех наших товарищей, и, потратив два дня на переход, отряд достиг стен Иерусалима, влившись скромным ручейком в океан палаточного лагеря крестоносцев, готовящихся к штурму города. Этот христианский муравейник определенно походил на библейский Вавилон, бурлящий, многоголосый, сверкающий оружейной сталью, озаряемый кострами по ночам, наполненный дневной суетой тысяч мужчин, затягивающих ремни, точащих мечи, правящих щиты, раздающих приказы, шепчущихся по углам, прославляющих Христа и проклинающих неверных.

Всего было в нем в достатке, во множестве, в неисчислимом количестве, всего, кроме… воды. Солнце без зазрения совести обрушивало с небес свою жаркую силу на это новое собрание беспокойных, неуемных душ, в своем невообразимом желании убивать, разрушать, сеять насилие и пожинать горе ради высших, по их мнению, идеалов. К полудню доспехи раскалялись до состояния готовой к жарке сковороды, а шатры, изорванные восточным ветром, несущим в себе стаи мелких песчинок, не давали нужной тени, и крестоносное воинство безуспешно искало спасения в глотке обычной воды. Тугие кошельки знатных вельмож, благородных рыцарей, как и жизни простолюдин, ставили против бурдюка, наполненного горячей, иногда и протухшей, невкусной, но столь желанной жидкости.

Мои запасы кончились еще вчера поутру. Это были два коротких судорожных вздоха, позволивших втянуть в себя остатки воды, всего лишь несколько капель, после чего я долго тряс бурдюк, с изумлением и отчаянием вглядываясь через плавящийся воздух не выдающую ничего в этот «прекрасный» мир кожаную горловину.

Круглый османский щит, найденный мною еще на нефе и прихваченный в качестве трофея, подпертый с одной стороны куском разрубленного древка копья, стал моим единственным укрытием от палящих лучей. Все, что мне оставалось, это отслеживать положение солнца на небе и вслед за ним перемещать свой «зонт». Вот в таком плачевном положении и нашел меня странный человек, бесшумно выросший надо мной, облаченный в черные, мавританские одежды, среди стонов и проклятий измученных людей, единственный с выразительной улыбкой на загорелом лице. Незнакомец выудил из-под накидки флягу верблюжьей кожи, выдернул пробку и прохладная (о, чудо), живительная сила пролилась на мои щеки. Я, словно рыба, беззастенчиво вытянутая на берег, судорожно задергал губами, и вода слаще меда и всех вин Галлии проникла в изможденное засухой нутро.

– Благодарю тебя, – прошептал я сразу, как только он убрал флягу от меня. – Прошу, еще глоток.