Узурпатор ниоткуда - Дмитрий Дубинин

Я понимающе кивнул.

— Полагаю, что вы не всегда принимали сотрудников с опытом работы в тех странах?

— Верно. У меня только командиры и штурманы знают Африку как свои пять пальцев. Остальные набираются опыта в процессе работы. Хорошо. Теперь перейдем к самому деликатному.

Кеженис сообщил мне о том, что я и так уже знал. Мне действительно предстояло стать гражданином Литвы, правда, только на бумаге. Литовский паспорт стоит денег, но такая практика позволяет решить ряд проблем. Во-первых, у литовских авиаторов не такая скверная репутация, как у российских или украинских, во-вторых, имея два паспорта, гораздо проще пересекать границу между Литвой и Россией. Такие хитрости нужны для того, чтобы самолеты в Африку могли вылетать не только из Сибири, но и из Вильнюса. Конечно, все это, мягко говоря, может вызвать вопросы, а чтобы они не возникли, сотрудник не должен кричать на каждом углу об искусственно созданном гражданстве…

Я подумал, что Толя, возможно, получит большой втык за болтовню. Но мне сейчас было не до его проблем. Я ждал, что мне скажет литовец дальше. И дождался.

С экипажем мне довелось познакомиться уже на следующий день, в гостинице «Октябрьская». В отличие от Толи, который жил у подружки, зарубежные авиаторы сняли там несколько сравнительно недорогих номеров.

Не могу похвастаться богатым опытом общения с иностранцами, но с литовцами я столкнулся впервые. И сразу же понял, что это весьма своеобразные личности. Надо сказать, что из вильнюсского экипажа настоящим литовцем, похоже, был только один летчик, а именно командир, первый пилот, Давидас Карбаускис, откликающийся на имя «Дэйв». Насчет Толи все ясно, а если бортмеханик Миколас Новинскас — литовец, то я — малаец. Он больше походил на потомка негров, или, как их сейчас называют, афроамериканцев, и светлая кожа вряд ли могла ввести меня в заблуждение. Добавьте к этому американский акцент, и перед вами — как есть житель Нью-Йорка. Да и по-русски он говорил хуже всех из присутствующих. Штурманом в этом экипаже был немец. Он не скрывал своей национальности, откликался на имя Курт Фенглер и желчно ругался на обоих языках. Наше пиво у него было «гезёфф» (зато русская водка — «эхт гайль»), а всякие там «арш» и «дрек» обозначали у него все остальное. Внешне он действительно напоминал немца, такого, каких показывали в старых советских фильмах о Великой Отечественной: некрупного, но крепкого, белобрысого и голубоглазого, с тонким, чуть крючковатым носом.

С этим немцем у нас сразу же возникла взаимная неприязнь. После представления он всем своим видом показал, что со мной общаться ему противно. Я не стал навязываться. Мало ли что — мне тоже далеко не все рожи нравятся. Правда, кто из экипажа нравится Фенглеру, я так и не понял, но скоро выяснил, что его тоже недолюбливают, но сильно уважают за мастерство. И еще за то, что он уже выручал экипаж из действительно серьезной опасности. Вот только, по словам Толи, сам Курт этого так до сих пор и не понял. Тупой этот немец, да и пьянь, даром что хороший штурман.

Дэйв — совсем другое дело. Мне приходилось слышать, что прибалты недолюбливают русских, да и русский язык не жалуют, но командир не делал никакой разницы между соотечественниками и иностранцами. Более того, со мной он сразу же заговорил на русском, который был почти безупречным. Словом, Дэйв Карбаускис поглянулся мне как открытый и доброжелательный человек, и я очень хотел, чтобы это не оказалось ошибкой.

Бортмеханик Миколас Новинскас, видимо, по примеру Дэйва, тоже назывался англизированным именем — Майк и держал себя достаточно высокомерно, несмотря на то, что был, не считая меня, самым новым членом экипажа — побывал с Дэйвом, Толей и Куртом пока лишь в одном рейсе. Подобная переделка имени шла ему гораздо больше, чем командиру. На мой относительно невинный вопрос, нет ли у него родственников в Штатах, Майк почему-то окрысился, и теперь в экипаже стало уже два человека, с кем отношения у меня не заладились с первых же минут.

Если бы и Дэйв воспринял меня похожим образом, я, наверное, отказался бы от работы. Пока еще было не поздно.

— Ну что же, знакомство состоялось, — улыбнулся Кеженис. Причем только уголками губ. — Предлагаю отметить прием в нашу команду нового члена экипажа. Как это принято у нас.

— «У нас» — это у кого? — спросил Курт. Естественно, по-русски. Кеженис помрачнел.

— Вы по документам литовец, господин Фенглер, — веско сказал он. — Так же, как и господин Маскявичюс. Поэтому попрошу всех принимать друг друга без оглядки на происхождение. А поскольку господин Маскявичюс не знает литовского, официальным языком в экипаже, как и прежде, будет русский. Кстати, господин Фенглер, вы тоже не знаете литовского. А русский здесь знают все. Насколько мне известно, и у литовцев, и у русских имеется добрая традиция отмечать прием новых сотрудником путем совместной выпивки. Возражения есть?

Возражений не было. Бурного восторга, впрочем, тоже. Я по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке.

— Тогда есть смысл спуститься в ресторан? — риторически спросил Майк и неожиданно расплылся в улыбке. Я готов был поклясться, что так фальшиво могут улыбаться только американцы.

— Конечно, есть, — подтвердил Кеженис.

— А ничего, что сейчас с нами нет Толи? — спросил Дэйв.

— Это нормально, — за всех ответил Курт, и Майк утвердительно кивнул головой.

Похоже, они нас действительно не любят…

Глава третья

Ночь в «гараже» прошла, против ожиданий, спокойно — я даже сумел выспаться. Несколько раз, правда, просыпался: дважды меня будил доносящийся с места взрыва голодный рев какой-то твари, а потом по моему лицу пробежало крупное членистоногое. Кусаться оно по неизвестной мне причине не стало, но кожа потом долго еще чесалась.

На рассвете я высунулся из «гаража» и осмотрелся. Ландшафт был прежним. Количество боевой и гражданской техники в пределах видимости равнялось нулю, а количество трупов немного уменьшилось. Или мне это показалось?

Но проверять я не стал. Воды и оружия я взял не более чем мог унести на себе, а потому решил дольше не задерживаться на пустынном аэродроме. Позволив солнцу светить мне в затылок, я сделал несколько десятков шагов из предстоящих мне нескольких тысяч.

И уже через пятнадцать минут понял, насколько трудна будет эта авантюра. Несмотря на то, что было еще отнюдь не жарко, пот с меня тек градом, под ноги все время попадались ловушки растительного происхождения, которые крепко обматывали ботинки стеблями и кореньями. Многочисленные ямы, казалось, кто-то выкопал специально, зная, что скоро через лес двинется Андрей Маскаев. Пусть это и не чистой воды джунгли, но через африканский лес идти оказалось раз в двадцать труднее, чем через тайгу. Хаживал я по тайге, было с чем сравнивать.

Словом, спустя полчаса я очень даже озадаченно остановился. Походило, что мои шансы куда-то прийти очень близки к нулю. А даже если я и приду в населенный аборигенами пункт, что они сделают, увидев падающего от усталости европейца? Бананов дадут? Да, а что, собственно, я буду жрать по дороге?

За полчаса я не увидел ни одного животного, которое теоретически можно было бы подстрелить из автомата и потом съесть. Насекомые и паукообразные, надо полагать, не в счет. Во всяком случае, пока.

И пока я еще чувствовал в себе достаточно сил, чтобы пройти полсотни километров без привала. Но пятьдесят километров — для Африки не расстояние. Кстати, о привалах. Ночевать в этом лесу может оказаться небезопасно.

Но и обратно поворачивать нельзя! Что я там забыл, кроме трупов, склада и машины без топлива? Кстати, о складе — я ведь так и не посмотрел, что в нем находится. Может быть, есть смысл вернуться и дождаться хозяина? А будет ли он в восторге от непрошенного сторожа?

Словом, полдень застал меня уже достаточно далеко от аэродрома. Я снова сделал привал, только теперь уже почти без всякой надежды на дичь. О местной растительной пище я не знал почти ничего, а потому пробовать все подряд плоды и ягоды казалось мне уделом людей с более крепкими животами и нервами.

Мне немного повезло: я обнаружил большой ореховый куст. На ветках непривычного вида растения действительно болтались орехи, видом похожие на большой фундук, вкусом — на желуди. Надеясь, что поступаю правильно, я собрал все орехи и часть их слопал сразу же. А потом заметил, что облюбованный мной куст — лишь чудом уцелевшая часть большого растительного массива, который кем-то уже был хорошо обломан и объеден. Возможно, не слишком давно.

Как бы в ответ на мой вопрос, откуда-то донесся басовитый трубный звук. Похоже на вопль слона, по крайней мере в детских фильмах прошлого века он звучал именно так.

Кстати, за все время в Африке я так и не увидел вблизи живого слона. Только убитого, к сожалению… Не видел и других толстокожих, за исключением нескольких двуногих. Говорят, по-настоящему дикие животные остались только в Уганде и Танзании, но меня туда пока что не заносило.