Серпантин - Инга Гиннер

Викина зарплата так — пару раз в продуктовом закупиться. Но не объяснять же, что если нужно, во всем себе откажешь и детям отдашь?

— Дверь на замок не закрывай, — не глядя на Макса, предупредила Вика. — Вряд ли кто-то будет ломиться, но, если понадобится помощь, я не хочу разбивать окно. Будет плохо — стучи в стену, услышу. Если не заснешь, есть снотворное, но лучше все-таки без него.

— Подожди, — Макс поймал ее взгляд, когда она тенью остановилась в дверях. — Так и уйдешь?

— У них режим, — развела руками Вика. — Потом будут колобродить.

Она хотела добавить, чтобы он все-таки позвонил жене и предупредил, что не вернется, но передумала. Тогда, в переговорной она ясно почувствовала, как он напрягся от одного упоминания о доме. Успокоился — и хорошо. Выспится и завтра не вспомнит ни о чем. Можно будет даже вытащить его на прогулку — свежий воздух пойдет на пользу.

— Вик, — окликнул он в дверях, помолчал, будто подбирая слова и, отыскав нужное, закончил: — Спасибо.

— Спи, мученик, — улыбнулась она и постаралась выкинуть из головы все лишнее.

Уложив детей, Вика заглянула на кухню: мать механистически мыла тарелки в раковине. Невидящий взгляд ее вонзался в окно, выходившее на ворота. Вика не сомневалась, что мать, как и она сама, еще видит призрак отца, подпиливающего яблоне мертвые ветки, рубящего поленья с тупым гулким стуком, влетавшим в распахнутые окна. Отца, который один держал на себе весь дом и приход в километре дальше по проселочной дороге.

Если бы он все еще был здесь, то урезонил бы мать, а Вику обнял за плечи и сказал, что она все сделала правильно.

Даже если ничего хорошего в Максе не было.

Глава третья

Ночью дождь норовил вышибить стекла, рычал, напрашивался в дом, как пьяный ломится в соседскую дверь. Грохотало так, что Машка перебралась к Вике под одеяло и котенком свернулась у нее под боком. А Вика снова почти не спала: за ревом грозы боялась не услышать стука из-за стены. Проваливалась в черные дыры, где плавала в невесомости и выныривала, наглотавшись каких-то диких фантазий, горчивших теперь на языке.

В шесть утра выскользнула из-под одеяла, не разбудив Малышку. Заглянула в соседнюю комнату, убедилась, что ночь для Макса кончилась благополучно — он спал, свесив руку с массивными часами на запястье — и вышла на крыльцо.

Природа, измученная грозой, порывисто дышала осенним ветром — он бросился на Вику, как оголодавший, умыл моросью и завил в кудри растрепанные волосы. Она подставила лицо под его поцелуй, и он не удержался. В хрустальной тишине был слышен далекий перестук колес о рельсы, ругань ворон за плесневелую горбушку, шелест листвы, капель с крыши и журчание по водостоку — жизнь, не тронутая глупыми разговорами, пустыми обещаниями и угрозами. Только в таких мгновениях Вика понимала ее смысл.

— Синицына, ты точно человек? — нарушил идиллию глуховатый со сна, насмешливый голос.

Вика вздохнула. Вот поэтому и не выйдет замуж, говорила мать, — какой муж потерпит, чтобы жена больше всего любила слушать тишину?

— А ты? — переспросила она, думая, как избавиться от компании.

— Даже не знаю, — протянул Макс. — Жена считает, что нет.

— И кто тогда?

— Кобель, конечно.

Вика не особенно удивилась ответу — он вполне соответствовал Максовой непосредственности, но ей стало противно. Сам по себе разговор нарушал девственную утреннюю тишину, а на такую тему — тем более. Но Макс стоял с ней плечом к плечу и явно ждал ответа.

— Она права? — уточнила Вика скорее из вежливости, чем из любопытства.

— Нет. Но кого это волнует.

Как бы заставить его уйти, но не уехать? Стоило признать — вчера Вика согласилась с тем, что выходные потратит на него. Заключила пари со смертью, пообещав старухе пожертвовать самыми счастливыми днями на неделе в обмен на жизнь Макса. Черт его знает, почему старуха согласилась, но обманывать ее нельзя, не простит. В низком сизом небе невидимая рука углем начертала острый угол птичьего бегства. Инстинкты вели их к лучшей жизни. Жаль у людей все наоборот.

— Возьми, — Макс беспардонно схватил Вику за запястье и сунул в ладонь две жесткие купюры.

Отчего-то их хруст показался Вике хрустом ее собственных костей. Она разжала пальцы, и ветер радостно взметнул по-осеннему рыжие клочки бумаги в небо. Переменчивыми порывами их то выгибало, как паруса, то укачивало на невидимых волнах, но стоило им опасно сблизиться с нестриженой травой, как их снова закручивало в танце.

— Пожалуй, лучше на карту переведу, — Макс взглядом проводил кружащийся дуэт за соседский забор. — Гордая, да?

— Скорее упрямая.

— Я заметил вчера. — Он хмыкнул. — Так значит, ты здесь живёшь? На чем добираешься?

— На электричке.

— Долго, наверное?

— Полтора часа. Я привыкла.

Макс помолчал, но потом продолжил допрос:

— Но их ведь не ты усыновила?

— Нет. Отец. Он был священником, и им с мамой помогали. А три дня назад он умер.

Макс порывисто сунул руки в карманы спортивных штанов Викиного отца, покачался с пятки на носок, прикусив нижнюю губу. Взлохмаченный, утопающий в слишком просторной футболке, он ничем не ассоциировался с тем представительным молодым мужчиной, которого некоторые боялись, некоторые — недолюбливали, но большинство — завидовали.

— Сочувствую, — проронил он.

— Спасибо.

Вика хотела добавить: «Почти как ты вчера», но не стала. Какой толк? Пугать его уже поздно, а в остальном его жизнь — это его жизнь. Макс тем временем присел на первую ступеньку крыльца и потёр переносицу. С яблони в саду сорвалось последнее яблоко, гнилое с одного бока. Вика тоже опустилась рядом, хотя собиралась пройтись по лесу.

— Я тебе должен, — констатировал Макс безрадостно. — Если деньги брать не хочешь, давай что-нибудь полезное сделаю? Прибью там или распилю. Чем вы тут занимаетесь?

Вика улыбнулась. Представить, что Макс в его строгой рубашке, подчеркивающей регулярные тренировки в зале, с его гладкими ладонями и чистыми ногтями, в его до блеска вылизанных ботинках возьмется за топор или молоток, не удавалось.

— Отдыхай, — Вика оперлась на его плечо, чтобы встать.

— Каким образом? — Макс запрокинул голову. Глаза у него посветлели. — Как здесь можно отдохнуть?

Вика колебалась. Пожалуй, конечно, не стоит оставлять его одного — мать вцепится клешнями и вытрясет даже то, о чем он никогда не думал. Испортит настроение. Детей переполошит.

— Пойдем со мной, — она махнула рукой. — Научу.

Но прежде заскочила в прихожую и забрала две пары резиновых сапог. Одни свои (ну или матери, кто первым встал, как говорится), вторые — отца. Что ж, Максу не привыкать.