Разрозненные страницы - Рина Зеленая

Выносят из самолета укутанную в меховые чехлы арфу. Выгружают наши вещи. Нас долго везут в наше жилище. Кормят, отогревают.

Концерт назначен на завтра. Но зрители решают иначе: хотя уже ночь, но они собрались в клубе и ждут нас. Пройти до клуба нужно всего двести-триста метров. Но сделать это невозможно: ветер еще усилился. Кажется, Арктика решила показать нам образчик настоящей пурги. На ногах устоять нельзя – ползем на концерт на четвереньках.

А утром, после этой страшной ночи – ослепительное солнце, сияющий снег, хрустальные толстые сосульки, как в постановке «Снежной королевы» в Детском театре. И, как будто в Подмосковье, летит на меня мальчишка на одном коньке. Ребята катаются с горки, валятся в снег, тащат наверх пустые санки, падают, борются, смеются.

Даже молоденькая наставница с косичками, как у девочки, выбежала откуда-то без шубки и кричала мальчишке, белому, как Дед Мороз, от налипшего на тулупчик плотного снега:

– Почему это Нелька ревет все время, я слышу? Разве можно обижать маленьких?!

Все было как у нас, под Москвой. Только на градуснике минус 41°.

На концерт идем через весь поселок. Дома засыпаны, завалены снегом до самых крыш. Входы – туннели из снега. Ступеньки, чтобы попасть в дом, ведут глубоко вниз.

Концерт в помещении столовой. Импровизированная сцена. Стены покрыты льдом, на потолке собираются капли и падают редким крупным дождем. Над сценой, в трогательной заботе, чтобы не капало на нас, к потолку прибиты одеяла.

Арфу долго распаковывают. Она еще не привыкла к теплу. Она вся мокрая. Дыхание людей, которое мглою висит в воздухе, осело каплями на холодном металле. Но вот ее выносят на сцену – золотую, такую невероятную в этой обстановке. Люди долго аплодируют сначала арфе, а потом В. Дуловой.

19 марта

Нарьян-Мар. Ненецкий национальный округ. Окружной центр. Аэропорт и морской порт в устье Печоры. Город деревянный, красиво расположен.

Мы прилетели на юбилей 25-летия национального округа. Вечером концерт для ненцев-оленеводов. Зрители – колхозники, охотники, их жены, дети, даже грудные. Они спят в фойе на диванах, раскинув голые ножки, пока их матери смотрят концерт. На улице детей заворачивают в шкуры вроде спальных мешков.

20 марта

Нарьян-Мар. Переставили часы. Разница с Москвой на 4 часа. День необычайно хорош. Весь город собрался на огромном поле смотреть гонки оленьих упряжек. Это состязание в ловкости и смелости. Со всего округа – за 200–500 километров – съехались колхозники-оленеводы. Тип монгольский. Многие одеты в нарядные малицы с аппликациями из меха, бисера. Дети, как куклы, зашиты в меха, видны только их рожицы, с глазками-щелками. Не шалят, не носятся, как наши, держатся с большим достоинством, подражая взрослым.

Север будто решил удивить, ослепить нас этим праздником – столько рассыпано блеска, света, красок!

Мы смотрим на это зрелище с высокой трибуны, выстроенной сегодня для гостей. Вон девушки и молодые женщины сидят стайками на нартах, нарядные, оживленные: их женихи и мужья участвуют сегодня в состязаниях. Хорошенькая щеголиха, видя, что все любуются ею, то и дело поднимает к трибуне круглое личико и улыбается нам неправдоподобно белыми зубами.

Спускаюсь вниз, хочется поговорить, расспросить. А как хорошо многие говорят по-русски, даже старухи!

Колхозные стада оленей достигают здесь 8–10 тысяч голов. У отдельных колхозников бывает 100–200 оленей. (Колхоз «Харп» – «Северное сияние».) Старшие пастухи нередко имеют среднее образование, младшие – грамотны почти все.

Олени живут лет 10–12. Их не кормят почти совсем. Они разрывают копытами снег в тундре, находят и едят ягель. Страшное зло причиняет муха-паразит, личинки которой развиваются прямо в коже оленя, нанося потом огромный вред производству замши.

Олени ходят в упряжке по 4–5 штук. Нарты длинные, узкие. Погонщик управляет длинным острым шестом (хорей). Олени берут скорость с места по любой дороге, по снежной целине, и так же внезапно, с полного хода, могут остановиться, если погонщик их остановит. Олени производят впечатление такого трудолюбия, безропотности, такого смирения, что больно смотреть в их кроткие глаза. Даже рог – красивый, ветвистый – зачастую у них один: другой отпилен, чтобы рога не путались в упряжке.

Оленьи гонки – зрелище своеобразное, совершенно необычайное. После состязания победители на своих упряжках везут нас на аэродром.

21 марта

Летим в Игарку. Остановка – Усть-Нара. В крохотной летной столовой едим чудесную навагу. Мешки с мороженой навагой навалены повсюду на аэродроме целыми горами. Видно, куда-то будут отправлять.

Садимся на мысе Каменном – Обская губа. Берем бензин. Через два часа Игарка. Летим над Енисеем. Штурман рассказывает, что в устье Енисея пришел из океана заблудившийся кит и выбросился сам на берег против консервного завода.

22 марта

Игарка. Какой милый этот город! Останавливаемся в домике-гостинице для пилотов, на аэродроме. Дом еще пахнет сосной, чистенький, желтый. Все вокруг усыпано стройматериалами: бруски, щепа, доски – все это брошено тут навсегда после стройки, причем так и видно: чтобы сделать ступеньку или порожек, берут трехдюймовую доску и кромсают ее до тех пор, пока не приткнут куда надо. Опилки такие золотистые, как мед, пролитый на снегу.

На концерт ехать далеко, с аэродрома в город, через протоку Енисея. Сюда, в Игарку, по Енисею сплавляют лес. Во время навигации здесь можно увидеть флаги многих стран. Отсюда увозят экспортную продукцию, строевой лес.

Здешний лесозавод – словно маленький город. Проезжаем на газике мимо штабелей досок, сложенных, как высокие дома, целыми улицами. Таких улиц на лесозаводе тридцать одна.

Едем смотреть мерзлотную станцию. Это научно-исследовательский институт Академии наук. Мы спустились глубоко вниз под землю по лестницам и туннелям, будто по замерзшим оранжереям. Потолки и стены покрыты кристаллами снежинок. Они образовывались здесь медленно от конденсации теплого воздуха, поэтому каждая снежинка достигает огромных размеров, величиной с блюдце, и выглядит как огромный замерзший цветок.

Вечная мерзлота, которая мне представлялась раньше просто как промерзшая земля, оказывается, лежит толстыми пластами льда в земле, слоями, как в «раковых шейках»: слой льда – слой земли. Лед такой прочный и вечный, что в срезах туннеля лежит как стекло в земле, и, когда трогаешь его, ощущаешь на пальцах плотность и сухость – не тает.

Когда вышли из института, то увидели табличку на углу: «Улица Большого театра». Итак, станция Вечной мерзлоты помещается на улице Большого театра. В. Дулова сделала снимок.

После этого нам предложили взглянуть на Пединститут народов Севера. Здесь учатся ненцы, долгане, саха, нганасаны, чукчи и другие. Едва мы подъехали, как увидели, что окружены студентами, которые раздетыми выбегали нам навстречу, и сверху – всюду, во всех окнах – видны молодые лица, смеющиеся глаза.

Мы вошли в дом, и гром, настоящий гром аплодисментов встретил нас на лестнице. Оказывается, они долго ждали нашего прихода, а мы ничего об этом не знали. Они стеснялись просить нас прийти к ним – нам же никто не сказал об этом. И вот, приехав на минуту, мы остались здесь надолго – возникает беседа, мы рассказываем и читаем для них в наших неконцертных костюмах. Трогательно благодарит нас директор института. Он говорит, что, может быть, теперь опять настанет нормальная обстановка для учебы: оказывается, студенты никогда не видели профессиональных актеров и, узнав о приезде москвичей, потеряли покой, а девчонки все время ревели.

23 марта

Остров Диксон. Зимний аэродром на льду бухты. Вылезаем. Серое, низкое небо и снег, снег без конца. Лютый мороз. Неприветливо, дико и холодно. Едем с аэродрома в поселок по бухте. Диксон – один из наиболее населенных островов Арктики. Нам необходимо дать как можно больше концертов. Работаем целые дни.

В Крестах Колымских пробыли один день.

В день нашего прилета радировали, что имеется 12 тысяч заявок на встречи с нами. Мы бьемся изо всех сил, делаем все, что можем, но людей во много раз больше, чем могут вместить маленькие клубы, столовые. И даже если вместо одного мы даем три концерта – все равно крики, жалобы, просьбы, требования.

Пришла телеграмма со станции СП-4. Благодарят за концерт зимовщики. Подписи всех. Взволнованы не только мы, но и радистка, принявшая телеграмму.

– А мы и не знали, что они ловят Диксон, – говорит она радостно и гордо.

Завтра концерт в 12 часов. Можно будет хоть немного выспаться.