Видение неравенства: От Французской революции до конца Холодной войны - Бранко Миланович

По образованию Парето был инженером-строителем, и до работы академическим экономистом он проектировал железнодорожные системы и был менеджером на металлургическом заводе. Таким образом, у него был практический опыт работы с промышленными системами. Его инженерные и математические навыки сослужили ему хорошую службу в изучении экономики, когда Л. Вальрас призвал его продолжить традицию сильной математической экономики, основанной на общем равновесии. В 1893 году, когда ему было сорок пять лет, он сменил Вальраса на посту кафедры политической экономии в Лозаннском университете.

Жизнь Парето интересна еще и тем, что, хотя он не очень много перемещался по миру, за исключением богатого треугольника Франции, Швейцарии и Италии, у него был более широкий опыт общения с миром, чем у других академических экономистов, которые были его современниками (таких как Пигу и Вальрас). После работы, как уже отмечалось, в "реальном мире", он неудачно баллотировался на политический пост в 1882 году и, разочаровавшись как в неудаче на выборах, так и в итальянской политике, столкнулся с тяжелым личным опытом, когда его первая жена, Алессандрина Бакунина (дальняя родственница русского анархиста Михаила Бакунина), сбежала с кухаркой.

Комментаторы, объясняющие философию Парето, склонны останавливаться на его личных чертах и переживаниях больше, чем в случае с другими авторами, возможно, даже слишком много. Однако эти разочарования могли омрачить его душевный настрой, способствуя возникновению аффекта, который часто кажется призванным заставить читателя почувствовать себя неловко перед истинами, которые Парето выкладывает перед ним. Раймонд Арон в своем обзоре знаменитых социологов отмечает, что Парето всегда трудно преподавать студентам. Это связано с тем, что один из главных тезисов Парето заключается в том, что все, чему учат, ложно, поскольку знание правды вредно для общества; чтобы общество было достаточно сплоченным, люди должны верить в платоновские мифы (или, говоря современным языком, в "большую ложь"). Профессора должны преподавать ложь, которую они знают как таковую. "Это, как мне кажется, живое сердце паретианской мысли, - пишет Арон, - и именно поэтому Парето всегда будет оставаться в стороне среди профессоров и социологов. Для разума, по крайней мере для преподавателя, почти невыносимо признать, что истина сама по себе может быть вредной".

Парето был тем самым необычным человеком: консерватором с антирелигиозными настроениями. Я думаю, что по сути он был нигилистом. Но это может быть хорошей философией в эпоху глобализации, будь то его или наша: атомистические индивидуумы, заботящиеся только о своих собственных выгодах и потерях, не верящие ни в какие сообщества или религиозные связи и считающие (как это делал Парето) все религии, великие социальные теории и тому подобное сказками. Далекая от того, что Парето называл "логико-экспериментальными" теориями, религия пропагандировала "теории, выходящие за рамки опыта". И все же он, уязвленный реальностью и отличавшийся мрачным нравом, считал, что ни один правящий класс не может оправдать свою власть, не прибегая к подобным вымыслам. Так и мы не можем иметь общество без сказок, и все же мы знаем, что все сказки ложны.

Однако среди социологов и экономистов снова наблюдается чрезмерная склонность к чрезмерному психоанализу Парето и поиску в его жизненных разочарованиях объяснения его язвительного, боевого, презрительного стиля и даже его теорий. Вернер Старк, например, считает, что работы Парето пропитаны мизантропией, которую Старк приписывает жестоким разочарованиям, отмеченным выше: поражению на выборах в его первом (и единственном) приходе в политику и отказу от жены. "Возможно, - пишет Старк, - можно быстрее всего разгадать загадку личности Парето, если сказать, что это была психология разочарованного любовника". Шумпетер также занимается психологическим исследованием Парето: "Он был человеком... страстей такого рода, которые фактически не позволяют человеку видеть более чем одну сторону политического вопроса или, если на то пошло, цивилизации. Эта предрасположенность скорее усиливалась, чем ослаблялась его классическим образованием, которое сделало античный мир таким же знакомым для него, как его собственные Италия и Франция - остальной мир просто [едва] существовал для него". Франц Боркенау пишет: "Творческая сила [Парето], кажется, простирается ровно настолько, насколько велика его ненависть. И исчезает, как только они исчерпываются". Даже Арон делает это, хотя и в более тонкой форме: "Мой опыт изложения мысли Парето убедил меня в том, что она вызывает определенное недомогание как у того, кто ее излагает, так и у того, кто ее слушает. Однажды я упомянул об этом общем недомогании одному итальянскому другу, и он ответил: "Мысль Парето не предназначена для молодых людей, она больше всего подходит зрелым людям, которые начинают испытывать отвращение к образу жизни".

Необходимо сделать очевидный вывод: независимо от того, много или мало теория Парето обязана его жизни, она, как и теория любого другого социального ученого, стоит и падает на своих собственных достоинствах. Хотя знание биографии и жизни социологов, несомненно, помогает понять их труды, оно не может быть использовано для того, чтобы отвергнуть или принять их труды. Сам Парето, возможно, был бы рад особому вниманию к его психике: он бы сказал, что его теории, неудобные для принятия и преподавания (как свидетельствует Арон), требуют любого объяснения, которое позволило бы отбросить их как продукты нарушенного разума. Мы должны отвергнуть его идеи, чтобы продолжать верить в ложь, ликовал бы Парето. В этом неуместном внимании к своей жизни он, по иронии судьбы, увидел бы еще одно доказательство правильности своих взглядов.

Временами Парето упивается тем особым видом противоречия, с помощью которого, по его мнению, некоторые вещи, будучи истинными или даже потому, что они истинны, не могут быть сказаны и не могут влиять на общественное мнение. В качестве примера он использует Сократа, утверждая, что Сократ не ошибался, а был слишком прав - точнее, прав так, что это подрывало общество. Полностью принимая на словах отношение афинян к религии, Сократ в то же время коварно внушал своим ученикам сомнения и стимулировал неверие, требуя от людей рационального объяснения их убеждений. Сократ, напоминает нам Парето, подчинился афинским законам: вместо того чтобы покинуть город и избежать смертной казни, он решил остаться и принять вынесенный ему приговор. Правители, возмущавшиеся учениями Сократа, были правы: они ясно видели потенциал социальной нестабильности, исходящий от них. В каком-то смысле, возможно, Парето видел себя в похожей роли: его учения вызывали социальную тревогу именно потому, что были истинными, и по этой причине их нельзя было преподавать. Ему просто повезло, что он жил в обществе, которое было слишком упадническим, слишком самоуверенным или слишком демократичным, чтобы заставить его выпить яд.

Неравенство во Франции на рубеже веков