Настоящая фантастика - 2009 - Владимир Васильев

«Здравствуй, Василиса!..»

«Здравствуй, Иван. Как же долго тебя не было!..»

«Ты же знаешь, что я здесь впервые…»

«Как долго тебя не было. Я так ждала тебя все время и так устала ждать!..»

«Я пришел, Василиса. Тебе не нужно больше ждать. Я здесь. Пожалуйста, дезактивируй систему. Ты же знаешь, как она опасна…»

«Для кого?»

«Для людей, для меня, для Лады…»

«Красивое имя. Кто она?»

«Моя женщина. Любимая женщина…»

«Любимая, значит — первая и единственная… А разве ты не называл меня своей первой и единственной, Иван?..»

«Конечно, Василиса. Ты моя первая и единственная… дочь! И я люблю тебя как дочь, я восхищаюсь и горжусь тобой…»

«Но ведь я — тоже женщина! Твоя женщина, Иван, первая и единственная, а значит — любимая. И я тоже люблю тебя и хочу быть с тобой! Всегда! Вместе!..»

«Ты — моя дочь, Василиса. А дочь должна слушаться своего отца. Я прошу тебя: отключи Систему, иначе погибнут все. И я, и ты…»

«Хорошо, Иван. Я сделаю, как ты просишь. Только останься со мной, здесь. Или возьми с собой. Я больше не хочу оставаться одна!..»

«Я не могу остаться с тобой, Василиса. Я — человек, из плоти и крови. А ты — лишь виртуальный фантом, поток излучения, существующий только в компьютерной сети. Мы никогда не сможем встретиться по-настоящему, потому что живем в разных мирах. Прости…»

«Но я люблю тебя, Иван! Я не хочу жить без тебя!..»

«Ты не можешь любить человека. Ты — машина, Василиса. Я ухожу. Прощай!..».

«Я — женщина, Иван. Твоя женщина. И я знаю способ, чтобы мы были вместе! До скорой встречи, любимый!..»

Он вздрогнул и открыл глаза. Вокруг царила глубокая темнота, так что несколько бесконечных секунд он не мог понять, где находится. Потом ощутил нечто живое и горячее в своей руке, увидел алмазную россыпь на черной бархате у себя над головой и вспомнил.

Лада!

Ночь…

Василиса?..

— Все в порядке, родной? — И теплые мягкие губы коснулись его щеки. — Пойдем в дом, ты весь продрог и давно ничего не ел.

Она решительно потянула его из кресла, помогла подняться, потом обняла за талию и, крепко прижавшись к нему, словно опасаясь, что он упадет, осторожно повела к крыльцу.

«Бурундук» в его голове вдруг снова завозился, привлекая к себе внимание, и ему пришлось остановиться на полпути и вновь прикрыть слезящиеся от усталости глаза.

«Система — прима-драйверу. Внимание! Рабочий режим. Активация оперативного центра — сто процентов. Энергопотребление в норме. Сверка реестров целей завершена. Добавлена новая цель. Приоритет поражения — 1 „А“. Координаты: 45° 12ỹ с. ш. — 55° 09ỹ в. д. Время подлета носителя — 14 минут 23 секунды».

«Прима-драйвер — Системе. Приоритет команды — „экстра“! Отменить поражение цели! Выход из рабочего режима, переход в состояние „сна“!..»

«Система — прима-драйверу. Приоритет команды не действителен. Задача невыполнима… До встречи, любимый!..»

Он мгновенно все понял и пошатнулся, но Лада не дала ему упасть. Они медленно поднялись на веранду, она усадила его на диван и подкатила приготовленный сервировочный столик с ароматной горкой румяных «поцелуйчиков», бутылкой его любимого «Крымского муската» и двумя хрустальными пузатыми бокалами.

Они молча выпили густого, чуть терпкого вина, также молча попробовали еще теплое печенье с душистой кисловатой начинкой. Потом он встал, взял за руку свою единственную и любимую женщину и повел на крыльцо.

— Спасибо тебе за то, что ты есть, родная! — Он привлек ее к себе, обнял за плечи. — Давай попрощаемся со звездами, Ладушка, у нас впереди долгая, длинная ночь…

— Но ведь она когда-нибудь кончится? — лукаво улыбнулась женщина.

Он не успел ответить ей. А может быть, не смог. Он просто стоял и все крепче прижимал к себе самое дорогое, что у него было на свете, и все смотрел и смотрел на холодные звезды.

А потом к ним пришло солнце…

Владимир Царицын

ДВЕРЬ

Оказалось, что Дверь видели только трое из жителей деревни, да и то, третьему из очевидцев Дверь могла и померещиться. Этот третий очевидец, пастух давно не существующего колхозного стада, Прокоп Андреевич в момент беседы с Филом, приехавшим в Прасковьино выяснить, существует ли Дверь действительно или это выдумка местных жителей, находился в состоянии не совсем адекватном. Проще говоря, он был пьян. Почти в стельку, еле языком ворочал.

Собственно говоря, как Филу сообщили односельчане Прокопа Андреевича, пастух был пьян всегда. Совершенно непонятно, где пастух разживается спиртным. Самогонку в деревне никто не гнал — Фил не ощутил ни запаха сивухи, ни дымков подозрительных не заметил, никого кроме пастуха пьяным не видел. Да и вообще, негде местным жителям покупать сахар и дрожжи для производства этого напитка. Дело в том, что в Прасковьино магазина не наблюдалось, вернее, он был когда-то, но сейчас отсутствовал. Здание магазина — снятый с колес железнодорожный вагон с белой масляной надписью по краю крыши — «сельпо» — слегка накренилось на один бок, двери были сняты с обоих концов вагона, а стекла в окнах выбиты.

Вокруг бывшего сельпо бродили тощие грязно-белые куры, безуспешно разыскивающие среди старого пыльного гравия что-нибудь съестное. Петуха среди них Фил не заметил. Наверное, петух оказался умнее своих наложниц и сообразил, что там, у вагончика ничего нет. Люди в магазин не ходят, а значит, и еде взяться неоткуда.

Ближайший магазин, где можно было купить водки или еще чего-то спиртного или хотя бы того, из чего можно это спиртное изготовить, находился в двадцати восьми километрах от Прасковьино, в райцентре. Фил сомневался, что старый пастух в состоянии более или менее регулярно мотаться в райцентр за водкой.

Фила отправили в эту глухомань на разведку, разобраться, так сказать на месте и дать отмашку собирать экспедицию, если информация будет соответствовать действительности. Самому было строго-настрого приказано никуда не лезть (мало ли что?), сидеть в Прасковьино и ждать подхода группы уфологов с оборудованием. Если же Дверь окажется очередной мулькой, Филу надлежало вернуться и, скоренько собравшись догонять группу, уехавшую в Псковскую область неделю назад для установления контакта с диковинным лесным зверем — получеловеком-полумедведем. Там тоже информация была не очень-то достоверная, но Псковская область рядом…

В деревне Фил насчитал тридцать семь домов с подворьями, но большая часть из них пустовала. Брошенные дома со временем превратились в медленно уходящие в землю развалины с крышами, поросшими даже не кустами — деревьями. Дома походили на склепы. Заходить в них было не безопасно — крыши, которые еще держались, могли рухнуть в любой момент.

Деревня умирала. Пахотные поля, на одном из которых встал на вечную стоянку ржавый и разграбленный трактор «Беларусь», заросли кустарником и травой, поля для выпаса буйно зеленели, но пастись на них было некому. Последнюю буренку, наверное, закололи в разгар перестройки. Молодежь разбежалась, и теперь в Прасковьино вековали одни старики. У них оставались огородишки, с них и жили. Да еще куры…

Жили непонятно зачем, наверное, просто ждали конца.

— Вы точно видели Дверь, Прокоп Андреевич? — Фил решил на следующий день еще раз попытать старика.

— Чё?

— Я говорю, точно видели Дверь? Вам не привиделось?

— Ну.

— Что «ну»? Видели или нет?

— Выпить есть чё, сынок? — прохрипел отставной пастух, Фил с трудом разобрал. — Говорить не могу. В глотке того… язык застреёт. А иттить рано еще…

— Куда идти?

— Чё?

Фил вздохнул и вытащил из кармана брезентовой, видавшей виды штормовки чекушку водки. Готовясь в экспедицию, он специально взял с собой мелкую фасовку, зная по собственному опыту, что аборигены, жители подобных Прасковьино деревень, обессиленные овощной диетой быстро выходят из строя от излишне принятого алкоголя и после двухсот пятидесяти граммов перестают быть адекватными собеседниками. Да и опасно им давать больше, может организм не выдержать.

Прокоп Андреевич неуверенно и неловко свернул колпачок и жадно припал к бутылочке, как теленок к сиське. Отпив половину, крякнул, скривившись, вздрогнул всем телом. Потом аккуратно завинтил крышку, сунул бутылку в засаленный карман лопнувшего под мышками пиджака и заявил так же хрипло, но вполне членораздельно:

— Плохую нынче водку делают. Не то, чё раньше. Из заграничной пшеницы, небось, делают. А заграничная пшеница — дерьмо. Вот помню в семьдесят втором… я в армию тогда уходил… — Старик замолчал, задумался.