Великий перелом - Дмитрий Шидловский

— Тебе от этого легче не станет.

— Ладно, не злись, комбриг, — усмехнулся Рачковский, доставая из-под мышки бутыль. — Я вот тут самогона у ребят из ЧК взял. Они недавно облаву на черном рынке проводили. Говорят, вам перед отправкой на фронт расслабиться надо. Так что пошли в номер. У нас сегодня славный вечерок будет. Можем и шлюх вызвать.

— Тоже из ЧК?

— Не зли меня, военспец! То, что тебя сам Ленин командовать бригадой назначил, ничего не означает. Если я тебя в контрреволюции уличу…

— А нелюбовь к первачу и шлюхам — это контрреволюция?

— Шлюх можешь не любить, а самогон не пить. Но ЧК как орган пролетарской диктатуры уважать обязан, Крапивин на мгновение задумался, как бы так ответить комиссару, чтобы не уронить достоинство, не выказать слабость, а вместе с тем не дать и повода для доноса о контрреволюционных разговорах; но тут его взгляд упал на входные двери. Вадим остолбенел. В сопровождении какого-то чекиста в холл вошел Басов. На Игоре был щегольской костюм в тонкую полоску, вычищенные до блеска лакированные туфли и добротное пальто, небрежно накинутое на плечи. Облик франта дополняла белая шляпа, залихватски сдвинутая набекрень.

— Это что за крендель? — небрежно спросил Крапивин, всем видом стараясь показать, что хочет сменить тему разговора.

— Американец. — Рачковский тоже был рад возможности прекратить неприятный диалог. — Приехал вчера договариваться о поставках грузовиков, Буржуй. Ради денег на все пойдет. С нами-то сейчас никто дел иметь не хочет. А этот приехал. Оно, конечно, в два раза дороже получается, но революции нужны грузовики. А деньги эти пролетариат у него все равно заберет, когда мировая революция до Америки докатится.

— Да и черт с ним, — небрежно бросил Крапивин. — Ты, главное, скажи, он не рядом с нами поселился? Все же мы с тобой командуем бригадой, которая послезавтра на фронт отправляется. Черт его знает, на кого он работает.

— Бдительность — это хорошо, товарищ, — довольно произнес Рачковский. — Но на этот счет не волнуйся. У него номер на втором этаже, в другом крыле.

— Вот и отлично, — буркнул Крапивин, провожая взглядом поднимавшегося по лестнице Басова. — Ладно, где там твой самогон, комиссар? Пойдем и вправду выпьем.

— Это дело, — засуетился Рачковский. — Я еще и сальца достал, и лучок приготовил. Извиняйте, шампанского с трюфелями нетути, ваше высокоблагородие.

— Обойдемся и без шампанского.

— То-то. Ближе к народу надо быть, товарищ военспец. Мы еще сделаем из тебя настоящего человека! — Рачковский добродушно хлопнул Крапивина по плечу.

Искусство пить, не пьянея, Крапивин постигал еще в своем мире. Его этому учили как одной из дисциплин, которую в обязательном порядке должен освоить офицер специального подразделения КГБ. Поэтому, хотя комиссар и сам старательно пытался подпоить военспеца, оставаясь по возможности трезвым, методики советского секретного института и опыт Крапивина взяли верх над народной сметкой и хитростью Рачковского. Раскрасневшийся комиссар в очередной раз разливал самогон по хрустальным бокалам и приговаривал:

— Пей. Послезавтра на фронт, там уж так не выпьешь.

— Там я никому не дам так пить, — ответил Крапивин, изображая значительно большее опьянение, чем испытывал на самом деле.

— И это верно. Дисциплина должна быть революционной, — пробурчал Рачковский и рыгнул.

— Дисциплина должна просто быть, — спокойно ответил Крапивин. — Иначе никакое превосходство в оружии и численности на поле боя не спасет.

— А вот здесь ты не прав, товарищ военспец, — пьяно засмеялся Рачковский. — Революционная дисциплина отличается от буржуазной тем, что основана на сознательности трудовых масс.

— Мне плевать, на чем она основана, — поморщился Крапивин. — Мне надо, чтобы она была.

— А ты не любишь революцию, — наклонился над столом Рачковский. — Ну скажи, ваше благородие, чего ты к нам прибежал? От расстрела спасался? А как на фронт прибудем, так и ножки сделаешь?

— Я не «ваше благородие», а «товарищ комбриг», — проворчал Крапивин. — А если бы я хотел к белым уйти, то сделал бы это, еще когда мимо Юденича шел.

«Что же ты не засыпаешь? — раздраженно думал он о Рачковском. — Ведь и самогона вроде влил в себя предостаточно. Ну же, пора спать, товарищ стукач».

— А чего ты все-таки к нам переметнулся? — не унимался Рачковский. — Ведь не веришь ты в революцию, ой не веришь!

— Да верю я, — отмахнулся он. — Поэтому и в Красной армии служу. И противник у нас с тобой один.

— Не противник, а враг, — стукнул кулаком по столу Рачковский. — И бить нам этого врага до полного изничтожения.

— Мы, военные, оперируем термином «противник», — сухо заметил Крапивин.

— Это у буржуазных военных «противники», — передразнил его Рачковский. — Сегодня противник, завтра союзник в очередной империалистической войне. А в классовой борьбе есть только враг, которого надо уничтожить. А ну скажи: беляки, они враги для тебя или противники?

— Ну хорошо, враги, — буркнул Крапивин.

«У политиков те, кто на пути стоят, всегда враги нации или класса, — добавил про себя Крапивин. — Чтобы легче было остальных заставить в драку лезть».

— Не «ну хорошо», а враги! — рявкнул Рачковский. — А ну, крикни что есть мочи: «Беляки — мои враги!»

Рука комиссара почему-то опустилась на кобуру с револьвером.

— Беляки — мои враги! — гаркнул Крапивин.

— Вот и ладно, — расплылся в довольной улыбке Рачковский. Он развалился на стуле и весь обмяк. — А давай теперь споем «Интернационал».

— А потом шлюх вызовем?

— А потом шлюх, — оживился Рачковский.

— Ладно, только давай вначале выпьем на брудершафт.

— Это как?

— Сейчас покажу.

Крапивин подошел к Рачковскому, который безуспешно пытался подняться из-за стола, и дружески похлопал его по плечу.

— Ничего, это сейчас пройдет, — пообещал он.

Его пальцы мягко скользнули на шею комиссара и придавили его сонную артерию. Через несколько секунд голова Рачковского безвольно упала на стол.

«Ну вот, — подумал Крапивин, — три-четыре часа сна тебе обеспечены. Учитывая, что хмель возьмет свое, до утра, скорее всего, проспишь. Главное — проснувшись будешь думать, что сам свалился с перепоя. А я пока с господином американским бизнесменом пообщаюсь».

Он выскользнул из номера, спустился на второй этаж, прошел в другое крыло и узнал у коридорного, где остановился американский бизнесмен.

— Входи, Вадим, — послышалось из-за двери, когда Крапивин постучал в нужную дверь.

Крапивин вошел в комнату и тяжело опустился на диван рядом с Басовым.

— Рад вас приветствовать, господин…

— Ричард Бейс. Впрочем, это не имеет значения. Ты, кажется, на кочерге, друг мой.

— Да, надо было отделаться от соглядатая.

— Это того, с которым я тебя видел в холле?

— Точно. Подсунули чекиста в качестве комиссара, чтобы я не сбежал.

— Что-то у тебя отношение к ЧК поменялось, Помню, как ты мне в восемьдесят третьем с гордостью говорил: «Мы — чекисты».

— Да ладно тебе, — недовольно поморщился Крапивин. — Было дело. Мы же и сами о ЧК имели представление по фильмам о железном Феликсе.

— Да, мир полон легенд, которые кажутся людям правдоподобнее реальности, — согласился Басов, — Тебе не худо ли? Может, коньячку? У меня хороший, французский.

— Нет, хватит с меня спиртного. Лучше водички налей.

Басов поднялся, налил гостю стакан воды и снова сел рядом с ним.

— Ты ко мне приехал? — спросил Крапивин, жадно хлебая воду из стакана.

— И к тебе тоже. И посмотреть на революционные события. «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые».

— Как видишь, ничего хорошего здесь не происходит.

— Но я так и предполагал. Это для тебя, кажется, оказалось сюрпризом. Только не говори, что тебя не предупреждали.

— Твоя правда.

— Не кори себя. Человеку свойственно не верить чужим предостережениям. Ему надо самому набить шишку. Это и называется опыт.

— Обидно, что я Сергею помешал. Он ведь собирался все это предотвратить. Кстати, не знаешь, как он? Я знаю, что он бежал.

— С ним все в порядке. И вряд ли вам многое удалось бы в октябре. В любом случае, ты кое в чем разобрался, а это главное.

— Да ни в чем я не разобрался. Я просто понял, что и большевики не выход. Белые, может, они что-то смогут? Хотя я сомневаюсь.

— Честно говоря, я тоже.

— Я так и думал. Но бойню как-то надо остановить.

— Попробуй, если желание не пропало.

— Если честно — пропало. Все, теперь я больше в политику не суюсь. Везде обман и предательство. А в основе — корыстные интересы очень узкой группы людей.

— Ну, слава Богу, понял.