Спецзона для бывших - Александр Викторович Наумов

что это за песни?» Я им сказал: «Если бы я был вашим руководителем, вы бы за три года у меня спелись? как “Песняры” у Мулявина». И я их разворошил. Я решил им конкуренцию составить: создать при колонии театр-студию «Экспромт». В прошлом я еще был театралом заядлым, участвовал в любительском театре в Самаре. И в зоне я тоже решил создать театр. Как это получилось? Вот когда я вышел «из-под крыши», подумал, что надо чем-то заняться. Взял в библиотеке книжку стихов одной поэтессы. Читаю. Поделился с приятелем впечатлением: «Смотри, как здорово пишет». А он говорит: «Да я ее знаю». — «Откуда ты ее можешь знать?» — «Она к нам приезжала в зону». Я говорю: «Да не может такого быть!» Оказалось, она приезжала в колонию на заседания поэтического клуба. Потом я тоже с ней познакомился. Посидели, поговорили. Аж на ты перешли. Я ей даже письма потом писал. Жизнь-то у меня богатая, насыщенная, есть чем поделиться. Кстати, она сказала мне, что ее стихи очень хорошо проходят в дурдоме и в местах лишения свободы. И вот я, пообщавшись с ней, опять почувствовал тягу к творчеству. Замполит пошел мне навстречу, говорит: «Давай расшевелим народ». Таким образом, у нас с замполитом наступило перемирие. Я набрал ребят в театр-студию. Написал два сценария. Все получилось прекрасно, с шутками-прибаутками, на злобу дня, типа:

Черствый хлеб жевал я всухомятку.

Говорили в лагере мне так:

«Вот счастливчик, получил двадцатку.

А могли бы врезать четвертак».

Первое выступление нашего театра было назначено на День защитника Отечества. Мы сделали муляжи оружия, военную форму подготовили. И концерт прошел хорошо. Ни в каких других зонах праздник 23 февраля не отмечается, поскольку отмечать его считается зазорным у уголовников. А в нашей зоне День защитника Отечества каждый год отмечается с помпой, потому что здесь сидят бывшие военные. Они как-никак, но все же защищали родину. Ну а то, что они попали в зону, так здесь они считают себя вроде как… военнопленными! Ребята-то, в основном, молодые, попали в колонию за убийства. Особенно много их после Чечни заехало. Нет у них в душе покоя. Как говорится, вечный бой у них. И покой им только снится. У нас вообще в колонии отмечаются все военные праздники: День воздушно-десантных войск, День пограничника, День морфлота… Флаги даже ребята свои делают, вывешивают в отрядах. Да тут еще такая конкуренция идет! Одни говорят: «Вы пехота, вы мазут, а мы — десантура». Другие доказывают: «А вы медуз не видели». На праздник берут чай, конфеты. Собрались в кружок, взяли гитару. Поиграли, попели.

— А субординация по воинским званиям в колонии есть?

— Да какие тут звания… все осужденные.

— Но вообще-то попадают в зону люди с большими звездами?

— Конечно, есть и такие. Их в зоне хорошо знают. Они все при делах, при должностях. Те же мастера на промзоне из бывших начальников. Среди них тоже разные люди встречаются. У нас тут сидел директор спецшколы ФСБ, у него в свое время Путин учился. Я с ним общался. Умнейший мужик. Он мне сто раз говорил: «Вадим, рот закрой и молчи сиди. Потому что все, о чем ты здесь скажешь, обернется против тебя. Причем в извращенной форме». Он учил меня, что надо быть гибче. Сливаться с людьми, стараться не выделяться. Я могу рассказать еще про одного человека. Мой товарищ, собровец, Герой России, старший лейтенант, восемь лет отсидел… Он Героя России получил за Чечню. Его взвод попал в окружение. Они оказались в здании на четвертом и пятом этажах, а под ними на трех этажах были «чехи». Три дня взвод — десять человек! — держался, отбивался, пока не подошли наши основные силы. Двоих из них только ранило, все остались живыми. Об этом потом во всех центральных газетах писали, репортаж по телевидению был. И вот он после всего этого попадает в колонию. Спрашиваю его: «За что?» — «Да мы тут пьяные остановили таксиста, сказали: “Довези”. Сели, а он вдруг чего-то задерзил нам». В общем, побили они таксиста. В результате получилось как разбойное нападение. Чуть ли не завладели его автомашиной. Тот быстренько заявление написал, и посадили их.

— В бытовом плане к чему в колонии труднее всего привыкнуть?

— К тесноте.

— Колония перенаселена?

— Положено по четыре квадратных метра на человека, а у нас и метра не приходится. Вот говорят, что в тесноте, но не в обиде. Да в обиде, и еще в какой! Когда день изо дня и год от года повернуться негде. Друг другу в затылки дышим. И физически тяжело, и морально. И уже думаешь только об одном: как бы выжить. Организм-то изнашивается. У нас тут произошел вообще дикий случай. Один осужденный на промзоне сломал ногу — раздробил всю кость. Отвезли его в больницу, а вернулся он уже без ноги, на костылях. Я его спрашиваю: «Женя, а чего тебе ногу-то не собрали?» — «Говорят, лекарств нету. Сказали: “Плати за лекарства, если есть деньги”. А мне помочь некому: матушка нездорова, и бабка больная». Мальчишке всего двадцать пять лет, ему ногу ампутировали! Хотя было бы проще взять, разрезать, эти косточки сложить, и загипсовать.

Так что благополучие в зоне — это очень шаткая вещь. Сегодня ты как все, а завтра — никто.

— Оказавшись в зоне, о чем вы больше всего сожалеете?

— Время проходит бездарно. Жалко уходящие годы. Я уже заметил, что стал память терять. Недавно не мог вспомнить, как Сталина звали.

— С чего это вы о Сталине подумали?

— У нас в колонии есть средняя школа. Там висит плакат, где написано что-то за Сталина. Я прочитал инициалы: «И. В.» И потом долго вспоминал. Иван? Илья? Поймал себя на мысли, что не помню имя. И только когда отошел от плаката, вспомнил: Иосиф!

— Как думаете, от тюрьмы все-таки можно заречься?

— Можно оградиться. А заречься и оградиться, мне кажется, две разные вещи. Можно создать вокруг себя непробиваемую стену, как у нашего президента Путина. Завести «быков» с толстыми шеями, торпеды поставить. И спокойно обделывать свои делишки. Тебя никто не тронет. А все равно бог не фраер, и если ты когда-нибудь в чем-нибудь хроманешь, хоть один раз, то зарекаться от тюрьмы нельзя. Никак.

— Бытует мнение, что в колонию попадают, в основном, неудачники.

— Не только одни неудачники. Все зависит от случая. Ведь чтобы совершить преступление — надо тоже иметь определенный характер.