Эмили из Молодого Месяца. Восхождение - Люси Монтгомери

********

5 октября, 19~

Сегодня вечером приходила миссис Брадшо — повидать меня.

К счастью, тети Рут не было дома... я говорю «к счастью», так как не хочу, чтобы тетя Рут узнала о моем странном сне и о том, как благодаря ему нашелся маленький Аллан Брадшо. Возможно, это «скрытность», как сказала бы тетя Рут, но, откровенно говоря, я не вынесла бы фырканья, удивленных возгласов и глубокомысленных рассуждений тети Рут на эту тему.

Миссис Брадшо пришла поблагодарить меня. Я была очень смущена. В конце концов, какое я имею отношение к случившемуся? Мне совершенно не хочется думать или рассуждать об этом. Миссис Брадшо говорит, что маленький Аллан снова чувствует себя хорошо, хотя сидеть он смог только через неделю после того, как его нашли в кладовой дачи Скоуби. Она была очень бледна и говорила с большим чувством.

— Он умер был там, если бы вы не пришли, мисс Старр... и я тоже умерла бы. Я не смогла бы жить дальше... не зная... о, я никогда не забуду ужас, который пережила в те дни. Я должна была прийти и попытаться хотя бы отчасти выразить мою благодарность... вы уже ушли, когда я вернулась домой в то утро... и я чувствовала, что оказалась очень негостеприимной.

Тут она потеряла самообладание и расплакалась... и я тоже... и мы дружно поревели. Я очень рада и благодарна Богу, что Аллан нашелся, но мне всегда будет неприятно вспоминать о том, как это случилось.

********

Молодой Месяц

7 октября, 19~

Сегодня вечером я чудесно погуляла на кладбище возле озера. Можно подумать, что это не слишком веселое место для вечерней прогулки. Но мне нравится бродить по этому маленькому, усеянному могилами западному склону в приятной меланхолии, навеянной погожим осенним вечером. Мне нравится читать имена на надгробиях, и отмечать возраст умерших, и думать о любви, ненависти, надеждах или страхах, погребенных в каждой могиле. Это прекрасно... и совсем не печально. А вокруг лежали красные вспаханные поля и замерзшие, заросшие папоротниками лесные уголки, и все старые знакомые предметы, которые я люблю — люблю, как мне кажется, год от года все больше. Каждый раз, возвращаясь в Молодой Месяц на выходные, я нахожу, что эти предметы кажутся мне еще дороже — кажутся частью меня. Я люблю предметы совсем как людей. Мне кажется, тетя Элизабет испытывает те же чувства. Вот почему она не соглашается ни на какие перемены в Молодом Месяце. Я начинаю понимать ее лучше, чем прежде. И еще я думаю, что я сама ей тоже теперь нравлюсь. Сначала я была для нее всего лишь обременительным долгом, но теперь я нечто большее.

Я оставалась на кладбище, пока тусклые золотые сумерки, сгустившись, не превратили его странное, призрачное место. Тогда за мной пришел Тедди, и мы прогулялись вдвоем по лугу и Завтрашней Дороге. На самом деле это уже почти Сегодняшняя Дорога, так как деревья, которые растут вдоль нее, выше нашей головы, но мы по-прежнему зовем ее Завтрашней — отчасти по привычке, а отчасти потому, что, гуляя по ней, мы так много говорим о нашем завтрашнем дне и связанных с ним надеждах. Почему-то Тедди — единственный, с кем мне приятно говорить о моем «завтра» и моих честолюбивых мечтах. Ни с кем другим говорить об этом не хочется. Перри насмехается над моими литературными амбициями. Если я заговорю о писательской работе, он пожимает плечами: «Какой от этого прок?» А уж если человек сам не видит в этом «проку», ничего объяснить ему нельзя. Даже с Дином я не могу говорить на эту тему — с тех пор как однажды вечером он сказал мне с горечью: «Терпеть не могу слушать от тебя о твоем завтра — ведь оно не может быть моим завтра». Мне кажется, Дину в известном смысле неприятно думать о том, что я взрослею. Он не лишен характерной для Пристов жадности — нежелания делить что-либоили кого-либо, особенно друга, с кем-то еще... или с миром в целом. Я чувствую, что могу теперь положиться только на себя. Мне в последнее время кажется, что Дина уже не интересуют мои творческие устремления. Он даже, как я думаю, слегка над ними посмеивается. К примеру, мистер Карпентер пришел в восторг от моего рассказа «Женщина, которая отшлепала короля», и сказал мне, что получилось просто отлично, но Дин, когда прочел его, улыбнулся и сказал: «Неплохо для школьного сочинения, но...» — и снова улыбнулся. И его улыбка была не из тех, какие мне нравятся. Она была слишком уж «пристовской», как сказала бы тетя Элизабет. Я испытала — и продолжаю испытывать — ужасное унижение из-за этого. Этой улыбкой он, казалось, говорил: «Твоя писанина довольно занимательна, моя дорогая, и ты неплохо владеешь пером, но я оказал бы тебе медвежью услугу, если бы не дал понять, что такое умение не слишком много значит». Если это правда — что вполне вероятно, ведь Дин так умен и так много знает, — то я никогда не смогу создать ничего стоящего. Я не буду пописывать... я не хочу быть «очаровательной сочинительницей».

Но Тедди говорит со мной совсем иначе. В этот вечер он был в безумном восторге, и я тоже пришла в восторг, когда услышала от него новости. Он отправил два из своих рисунков на выставку в Шарлоттаун в сентябре, и мистер Луэс из Монреаля предложил ему пятьдесят долларов за каждый. Это позволит ему заплатить за стол и жилье в Шрузбури в следующую зиму и уменьшит расходы для миссис Кент. Впрочем, она не обрадовалась, когда он сказал ей об этом. Она сказала: «О, ты думаешь, что теперь не зависишь от меня», — и заплакала. Тедди очень обиделся: у него ничего такого и в мыслях не было. Бедная миссис Кент! Ей, должно быть, ужасно одиноко. Существует какая-то странная преграда между ней и ее родней. Я не захожу на Пижмовый Холм очень, очень давно. Один раз летом я пошла туда с тетей Лорой, которая узнала, что миссис Кент заболела. Миссис Кент чувствовала себя лучше и смогла встать. Она поговорила с тетей Лорой, но ни разу не обратилась ко мне, только иногда смотрела на меня, и в ее глазах был необычный, тлеющий огонь. Но, когда мы поднялись, чтобы уйти, она заговорила... и сказала:

— Ты уже очень высокая. Скоро ты станешь взрослой женщиной... и украдешь у какой-нибудь другой женщины ее сына.

На обратном пути тетя Лора сказала, что миссис Кент всегда была странной, но в последнее время становится еще страннее.

— По мнению некоторых, что-то не в порядке с ее рассудком, — заметила она.

— Думаю, дело не в ее рассудке. Что-то не в порядке с ее душой, — сказала я.

— Эмили, дорогая, как ты можешь говорить такое! Это ужасно!— содрогнулась тетя Лора.

Почему? Не понимаю. Если не в порядке могут быть тела и рассудки, почему этого не может быть с душами? Иногда я совершенно уверена — так, словно кто-то мне об этом сказал, — что в прошлом миссис Кент получила какую-то ужасную душевную рану, которая никак не может зажить. Я хотела бы, чтобы эта женщина не испытывала ко мне такой ненависти. Мне больно думать, что мать Тедди меня ненавидит. Почему я так отношусь к этому? Не знаю. Дин для меня такой же дорогой друг, как Тедди, однако мне и дела не было бы, даже если бы все остальные члены клана Пристов меня возненавидели.

********

19 октября, 19~

Илзи и другие семеро, подавшие заявления, были избраны в общество «Черепа и Совы». Забаллотировали лишь меня. Мы были извещены об этом в понедельник.

Конечно, я знаю, что это дело рук Эвелин Блейк. Никто другой не мог этого сделать. Илзи в ярости: она разорвала на кусочки извещение о своем избрании и послала обрывки секретарю с язвительной запиской, в которой отказалась от членства в «Черепе и Сове» и с презрением отозвалась о деятельности этого общества в целом.

Эвелин встретила меня сегодня в раздевалке и заверила в том, что она голосовала и за Илзи, и за меня.

— Разве кто-то говорит, будто это не так? — спросила я, великолепно подражая манерам тети Элизабет.

— Да... Илзи, — раздраженно заявила Эвелин. — Она очень нахально говорила со мной об этом. Хочешь знать, кто, по моему мнению, бросил черный шар при голосовании?

Я взглянула Эвелин прямо в глаза.

— Нет, в этом нет необходимости. Я знаю, кто положил его... — И я отвернулась и отошла от нее.

Большинство Черепов и Сов в большом негодовании из-за случившегося — особенно разгневаны Черепа. А вот одна или две Совы, как я слышала, восторженно ухали по этому поводу: такой отказ, на их взгляд, — хорошая пилюля от «гордости Марри». И, конечно, несколько второкурсниц и первокурсниц, не попавших в число привилегированных девяти злорадно ликовали или препротивно сочувствовали.

Тетя Рут также услышала об этом сегодня и пожелала узнать, почему меня забаллотировали.

********

Молодой Месяц

5 ноября, 19~

Этот день мы с тетей Лорой посвятили одной из традиций Молодого Месяца: она учила, а я училась, как укладывать соленые огурчики в стеклянные банки особыми узорами. Мы засолили целую кадку огурцов, и, когда тетя Элизабет пришла взглянуть на них, она не могла отличить те банки, которые заполнила тетя Лора, от тех, которые заполнила я.