Эмили из Молодого Месяца. Восхождение - Люси Монтгомери

Тетя Рут также услышала об этом сегодня и пожелала узнать, почему меня забаллотировали.

********

Молодой Месяц

5 ноября, 19~

Этот день мы с тетей Лорой посвятили одной из традиций Молодого Месяца: она учила, а я училась, как укладывать соленые огурчики в стеклянные банки особыми узорами. Мы засолили целую кадку огурцов, и, когда тетя Элизабет пришла взглянуть на них, она не могла отличить те банки, которые заполнила тетя Лора, от тех, которые заполнила я.

И вечер сегодня тоже был восхитительный. Я замечательно провела время, гуляя в одиночестве по саду, чарующему колдовской прелестью погожего ноябрьского вечера. На закате разразилась небольшая снежная буря, но небо быстро прояснилось, так что все вокруг лежало лишь слегка прикрытое снежком, а воздух был чистым и бодряще холодным. Почти все цветы — включая и мои чудесные астры, которые радовали меня своей красотой всю осень, — две недели назад замерзли и почернели, но клумбы все еще обрамлены буйно цветущим, белым, словно снег, алиссумом. Над верхушками деревьев всходила большая, дымчато-красная полная осенняя луна. Небо на западе за белыми холмами, на которых растут несколько темных деревьев, горело желтовато-красным огнем. Снег преобразил мертвый пейзаж поздней осени, лишив его странной, глубокой печали, и склоны холмов и луга старой фермы в слабом первом лунном свете превратились в сказочную страну. Припорошенная снегом крыша старого дома искрилась и сверкала. Освещенные окна пылали как драгоценности. Дом выглядел точь-в-точь как на какой-нибудь рождественской открытке. Над кухней едва виднелся вьющийся из трубы серо-голубой дым. В воздухе ощущался приятный запах тлеющих осенних листьев: это догорали костры, которые развел возле ведущей к дому дорожки кузен Джимми. Были в саду и мои кошки — крадущиеся, с глазами призраков, именно такие, какие должны быть в такое время и в таком месте. Сумерки — так удачно названные в английском языке «кошачьей порой» — единственное время, когда кошки проявляют свою истинную природу. Задира Сэл, худая и блестящая, казалась не кошкой, а серебристым призраком кошки. Ром выглядел как темно-серый, прячущийся среди теней тигр. Он явно «дает вселенной образ кота»[73]: он не снисходит ни до кого... и никогда не говорит слишком много. Они напрыгивали на мои ноги, отпрыгивали, резвились и катались по земле... и были просто частью того вечера и того заколдованного места, так что совсем не мешали моим размышлениям. Я прошлась по дорожкам вокруг солнечных часов и летней беседки в приподнятом настроении. Такой воздух, каким я дышала в тот час, всегда немного пьянит меня. Я посмеялась над собой: разве не глупо огорчаться из-за того, что меня не выбрали «Совой»? Совой! Да я чувствую себя юным орлом, воспарившим прямо к солнцу. Передо мной весь мир, которым я могу любоваться, который могу изучать, и я была в восторге от этого. Будущее принадлежало мне... и прошлое тоже. Я чувствовала себя так, словно жила здесь всегда... словно я делила радости и печали всех, кто жил и любил в этом старом доме. У меня было такое чувство, словно я буду жить всегда... всегда... всегда... в тот час я верила в бессмертие. Я не просто верила в него... я его чувствовала.

Дин застал меня там, в саду: он подошел ко мне сзади, совсем близко, прежде чем я заметила его присутствие.

— Ты улыбаешься, — сказал он. — Мне нравится, когда я вижу женщину, улыбающуюся своим мыслям. Должно быть, ее мысли невинны и приятны. Был ли этот день добр к вам, любезная леди?

— Очень добр... а этот вечер — его лучший подарок. Я так счастлива в этот вечер, Дин... просто ощущать, что живешь, — настоящее счастье. У меня такое чувство, словно я мчусь на колеснице, запряженной звездами. Я хотела бы, чтобы такое настроение было у меня всегда. Я так уверена в себе в этот вечер... так уверена в моем будущем. Я не боюсь ничего. На пиру мирского успеха я, возможно, не буду почетным гостем, но присутствие на нем мне обеспечено.

— Когда я шел к тебе по дорожке, ты выглядела как настоящая провидица, — сказал Дин, — в белом лунном свете, неподвижная и восторженная. Твоя кожа напоминает лепесток нарцисса. Ты без смущения могла бы держать у лица белую розу... лишь немногие женщины могут на это решиться. Ты знаешь, Звезда, что очень хорошенькой тебя назвать нельзя, но твое лицо наводит людей на красивые мысли... а это гораздо более редкий дар, чем простая красота.

Мне нравятся комплименты Дина. Они всегда отличаются от комплиментов других людей. А еще мне нравится, когда меня называют женщиной.

— Вы сделаете меня тщеславной, — сказала я.

— Нет, тебе, с твоим чувством юмора, это не грозит, — возразил Дин. — Женщина с чувством юмора не бывает тщеславной. Даже самая злая фея в мире не могла бы дать одному младенцу при крещении сразу два таких недостатка.

— Вы считаете чувство юмора недостатком? — удивилась я.

— Разумеется. Женщине, у которой есть чувство юмора, некуда спрятаться от беспощадной правды о себе. Она не может утешаться надеждой на то, что ее превратно поняли, и с удовольствием жаловаться на судьбу. Она не может со спокойной душой осуждать всякого, кто отличается от нее. Нет, Эмили, женщине с чувством юмора не позавидуешь.

Мне никогда не приходило взглянуть на чувство юмора с такой точки зрения. Мы присели на каменную скамью и обстоятельно обсудили этот вопрос. Дин не собирается никуда уезжать в эту зиму. Я рада — если бы он уехал, мне его ужасно не хватало бы. Если я не могу побеседовать по душам с Дином хотя бы раз в две недели, жизнь кажется бесцветной. В наших разговорах так много красок, а с другой стороны Дин может так выразительно молчать. Часть сегодняшнего вечера он был именно так красноречиво молчалив: мы просто задумчиво сидели сумерках и тишине старого сада и слышали мысли друг друга. В остальное время он рассказывал мне старые сказки далеких стран и великолепных восточных базаров. А еще он расспрашивал меня обо мне, моей учебе и жизни. Приятно иметь дело с мужчиной, который предоставляет мне возможность иногда поговорить о себе самой.

— Что ты читала в последнее время? — спросил он.

— Сегодня вечером, когда я заполнила все банки солеными огурчиками, я прочитала несколько стихотворений миссис Браунинг[74]. Ее произведения входят в программу по английскому языку в этом году. Мое любимое — «Баллада о коричневых четках»... и я гораздо больше сочувствую Оноре[75], чем сама поэтесса.

— Естественно, — сказал Дин. — Ведь ты сама живешь прежде всего чувствами. Ты тоже променяла бы рай на любовь, как это сделала Онора.

— Я никого не полюблю... Полюбить значит стать рабыней, — сказала я.

Как только я произнесла эти слова, мне стало стыдно за себя... ведь я сказала это просто так — чтобы порисоваться. На самом деле я вовсе не думаю, что полюбить значит стать рабыней... во всяком случае, у Марри это не так. Но Дин принял мои слова всерьез.

— Что ж, в этом мире любой человек должен быть рабом чего-либо, — сказал он. — Никто не свободен. Возможно, все же, о дочь Звезд, любовь — самый снисходительный хозяин... куда снисходительнее, чем ненависть... или страх... или необходимость... или честолюбие... или гордость. Между прочим, как твои успехи по части любовных диалогов в новых рассказах?

— Вы забываете... я все еще не могу писать рассказы. Когда у меня появится такая возможность... ведь вы давно обещали научить меня писать о любви со вкусом.

Я сказала это шутливо, просто чтобы подразнить Дина. Но он, похоже, отнесся к этому с неожиданной серьезностью.

— Ты готова учиться? — спросил он, склонившись ко мне.

На один безумный миг мне показалось, что он собирается меня поцеловать. Я отпрянула... почувствовала, что краснею... и вдруг подумала о Тедди. Я не знала, что сказать... я взяла на руки Рома... спрятала лицо в его прелестной меховой шубке... прислушалась к его мурлыканью. В этот удачный момент к парадной двери вышла тетя Элизабет и пожелала узнать, надела ли я галоши. Я была без галош... так что вернулась в дом... а Дин ушел к себе. Из моего окна я смотрела, как он, прихрамывая, идет по садовой дорожке. Он выглядел таким одиноким, что мне вдруг стало его ужасно жаль. В обществе Дина время проходит так приятно, что я забываю о другой стороне его жизни. Я могу заполнить только такой маленький уголок этой жизни. Остальное, должно быть, ужасная пустота.

********

14 ноября, 19~

В Шрузбури новый скандал, связанный с именами Эмили Старр и Илзи Бернли. У меня только что состоялся пренеприятный разговор с тетей Рут, и я должна написать об этом, чтобы избыть горечь, оставшуюся после него в моей душе. Сущая буря в стакане воды! Но нам с Илзи ужасно не везет.

Вторую половину прошлого четверга я провела у Илзи: мы вместе делали домашнее задание по английской литературе. Мы честно трудились весь вечер, а в девять я пошла домой. Илзи вышла за ворота своего пансиона, чтобы проводить меня. Был тихий, темный, ласковый звездный вечер. Пансион, где в этом году поселилась Илзи, занимает последний дом на Кардиган-стрит; прямо за ним дорога поворачивает на маленький мостик через ручей, за которым начинается парк. В звездном свете нам были видны смутные и манящие очертания деревьев.