Эмили из Молодого Месяца. Восхождение - Люси Монтгомери

Где он, этот бедный потерявшийся ребенок? В одну из минут затишья посреди бури ей вдруг представилось, будто она различает над головой в темноте негромкий плач — казалось, какая-то одинокая маленькая душа, недавно расставшаяся с телом, пытается отыскать дорогу к близким. Эмили не находила способа убежать от своей боли — врата сна были закрыты перед ней; она не могла отвлечься от своих чувств и взглянуть на них со стороны. Ее нервное напряжение возрастало. Мыслями она была там, где бушевала буря, и с мучительным напряжением искала разгадку, пыталась проникнуть в тайну: где находится ребенок? Он должен найтись... она сжала кулаки... должен. Ах, эта бедная мать!

— О Боже, пусть его найдут — живым... пусть его найдут — живым, — молилась она в отчаянии, исступленно повторяя одни и те же слова... тем более исступленно, что, казалось, эта молитва исполниться не может. Но она всё твердила эти слова, чтобы отделаться от стоящих перед ней в воображении ужасных видений болот, зыбучих песков, бурной реки, — твердила, пока наконец не ослабела настолько, что даже душевные муки не могли помешать ей уснуть. Она забылась тревожным сном, а буря все ревела и выла, и мужчины, разыскивавшие мальчика, наконец прервали свои напрасные поиски.

Глава 14

Женщина, которая отшлепала короля

Буря улеглась, и серые лучи дождливого рассвета, занявшегося над заливом, пробрались в маленькую комнату для гостей в белом доме на холме. Эмили, вздрогнув, пробудилась от тревожного сна, в котором она искала — и нашла — потерявшегося мальчика. Но припомнить, где именно он оказался, она никак не могла. Илзи еще спала рядом с ней, возле стены, разметав по подушке шелковистые золотые локоны. Эмили, в голове у которой все еще был сумбур полусонных мыслей, огляделась... и решила, что, должно быть, по-прежнему видит сон.

У крошечного столика, покрытого белой, обшитой кружевом скатертью, сидела женщина — высокая полная старая женщина, с густыми седыми волосами под безупречно белым вдовьим чепцом, какой все еще носили в первое десятилетие этого века женщины с севера Шотландии. На ней было платье из темно-фиолетовой полушерстяной ткани и большой снежно-белый передник, который она носила с видом королевы. Концы синей шали были аккуратно скрещены на ее груди. Лицо у нее было необычно белое, с глубокими морщинами, но Эмили со своим даром замечать самое существенное сразу увидела, что в каждой его черте сохранились энергия и живость. Она также увидела, что красивые ясные голубые глаза смотрят так, словно их обладательница некогда пережила ужасное горе. Вероятно, это была старая миссис Макинтайр, о которой говорила миссис Холлингер. В таком случае старая миссис Макинтайр представлялась в самом деле весьма почтенной особой.

Миссис Макинтайр сидела сложив руки на коленях и смотрела на Эмили пристальным взглядом, в котором было что-то не поддающееся определению — что-то немного странное. Эмили, вспомнив, что, по общему мнению, миссис Макинтайр «немного не в себе», смущенно пыталась придумать, как выйти из этого неловкого положения. Следует ли ей заговорить? Миссис Макинтайр избавила ее от необходимости решать, что делать дальше.

— Ваши предки будут с севера Шотландии? — спросила она неожиданно глубоким, сочным голосом с восхитительным горским акцентом.

— Да, — сказала Эмили.

— И вы будете пресвитерианка?

— Да.

— Шотландские пресвитериане — единственные приличные люди, — заметила миссис Макинтайр тоном глубокого удовлетворения. — И скажите мне, пожалуйста, как вас зовут. Эмили Старр! Ошень красивое имя. А теперь я скажу вам мое имя. Мистрис Маргарет Макинтайр. Я не обычная женщина. Я женщина, которая отшлепала короля.

И снова инстинкт рассказчицы заставил Эмили, теперь уже совсем очнувшуюся от сна, затрепетать в предвкушении чуда. Но проснувшаяся в эту минуту Илзи ахнула от удивления. Мистрис Макинтайр вскинула голову совсем как королева.

— Вам нет нужды бояться меня, моя дорогая. Я не обижу вас, хотя я женщина, которая отшлепала короля. О да, так говорят обо мне люди, когда я вхожу в церковь. Это Женщина, которая отшлепала короля.

— Я полагаю, — начала Эмили нерешительно, — что нам лучше встать.

— Вы не встанете, пока я не расскажу вам мою историю, — решительно заявила миссис Макинтайр. — Как только я увидела вас, сразу поняла, что вы должны ее услышать. Вы не ошень румяная, и я не скажу, чтобы вы были ошень хорошенькая... о нет. Но у вас маленькие ручки и маленькие ушки... я думаю, это ушки фей. Девушка рядом с вами ошень красивая и будет ошень хорошей женой красивому мужчине... она умна, о да... но вы ошень обаятельная, и именно вам я расскажу мою историю.

— Пусть расскажет, — шепнула Илзи. — Мне до смерти хочется узнать, как отшлепали короля.

Эмили кивнула: другого выхода, кроме как остаться лежать и выслушать то, что пожелает рассказать мистрис Макинтайр, все равно не было.

— Вы не понимаете второй язык? Я имею в виду гаэльский.

Зачарованная, Эмили отрицательно покачала черной головкой.

— Жаль, так как мой рассказ прозвучит не так хорошо по-английски — о нет. Вы скажете про себя, что старухе все это приснилось, но будете неправы, так как я расскажу вам подлинную историю — о да. Я отшлепала короля. Разумеется, он не был тогда королем... он был всего лишь маленьким принцем — лет девяти, не больше... ровесник моему маленькому Алеку. Но кое-что я должна сказать сначала, а то вы не до конца поймете мою историю. Это было давно, очень давно, еще до того как мы уехали с родины. Моего мужа звали Алистер Макинтайр, и он был пастухом недалеко от замка Балморал[64]. Алистер был ошень красивым мужчиной, и мы были ошень счастливы. Не то чтобы мы не ссорились порой — о нет, тогда жизнь была бы ошень однообразна. Но, когда мы мирились, мы любили друг друга еще больше, чем прежде. И я сама была ошень красива. Теперь я все толстею и толстею, но тогда была ошень стройной и красивой... о да, я говорю вам чистую правду, хотя я вижу, что вы втайне смеетесь надо мной. Когда вам будет восемьдесят, вы лучше это поймете...

Может быть, вы помните, что королева Виктория и принц Альберт[65] каждое лето приезжали в Балморал и привозили с собой своих детей. Слуг они привозили только тех, без которых не могли обойтись, потому что не хотели суеты и толчеи, а хотели хорошо и спокойно провести время, как обычные люди. По воскресеньям они иногда ходили в местную церковь послушать проповедь мистера Дональда Макферсона. Мистер Дональд Макферсон был ошень талантливым проповедником, и он не любил, если люди входили, когда он уже начал молитву. Он мог тогда остановиться и сказать: «О Боже, мы подождем, пока Большой Сэнди Джим займет свое место» — о да. Я слышала, как королева смеялась на следующий день — над Сэнди Джимом, разумеется, не над священником.

Когда королеве не хватало помощниц в замке, они просто посылали за мной и за Джанет Джардин. Муж Джанет был помощником охотника в их имении. Джанет всегда говорила мне: «Доброе утро, мистрис Макинтайр», когда мы встречались, а я говорила: «Доброе утро, Джанет», только чтобы показать, что Макинтайры стоят выше Джардинов. Но она была ошень хорошим существом на своем месте, и мы ошень хорошо ладили, когда она не забывалась.

Я ошень дружила с королевой — о да. Она была совсем не гордой женщиной. Она иногда заходила ко мне в дом на чашечку чая и говорила со мной о своих детях. Она была не ошень красивая — о нет, — но у нее были ошень хорошенькие ручки. Принц Альберт был ошень благородной внешности — так люди говорили, но, на мой взгляд, Алистер был гораздо красивее. В целом они были ошень хорошие люди, и маленькие принцы и принцессы каждый день играли с моими детьми. Королева знала, что они в хорошей компании, и у нее было спокойнее на душе, чем у меня... так как принц Берти был такой отчаянный паренек, каких поискать — о да — и большой проказник... и я все время боялась, как бы он и мой Алек не попали в беду. Они играли вместе каждый день... и ссорились тоже. И не всегда в этом был виноват Алек. Но ругала я всегда Алека, бедный паренек. Кого-то ведь надо было отругать, а вы понимаете, моя дорогая, что я не могла отругать принца.

Одно меня ужасно тревожило: ручей за домом среди деревьев. Он был ошень глубокий и местами быстрый, и, если бы ребенок упал в него, то непременно утонул бы. Я все время твердила принцу Берти и Алеку, чтобы они не смели подходить к ручью. Но они все равно подходили пару раз, и я наказывала за это Алека, хотя он говорил мне, что не хотел идти, а принц Берти говорил: «Пойдем, это не опасно, не будь трусом», — и Алек шел, так как считал, что не должен перечить принцу Берти, да и слушать, как его называют трусом, ему не хотелось, ведь он Макинтайр. Я так тревожилась из-за этого, что не спала по ночам. А потом, моя дорогая, однажды принц Берти свалился прямо в глубокую заводь, а мой Алек попытался вытащить его и сам свалился следом за ним. И они утонули бы вместе, если бы я не услышала их крики, когда возвращалась домой из замка, куда носила пахту для королевы. О да, я живо поняла, что случилось и побежала к ручью, и скоро выудила их, очень испуганных и мокрых. Я знала: надо что-то делать, и мне надоело во всем винить бедного Алека, и к тому же, моя дорогая, сущая правда то, что я была ошень, ошень сердита и не думала о принцах и королях, но только о двух ошень непослушных маленьких мальчиках. О, я всегда была вспыльчива — о да. Я схватила принца Берти, положила себе на колено и как следует отшлепала его по тому месту, которое добрый Господь предназначил для этого у принцев, как и у обычных детей. Я отшлепала его первым, так как он был принцем. Потом я отшлепала Алека, и они ревели вместе, так как я была очень сердита и все, что могла рука моя делать, делала по силам, как говорит Библия[66].