Текст ухватил себя за хвост - Сухих Анатолий

Но я это только краем уха слышал, и реально не въехал. Не, за что сожгли, это понятно. Чтобы не выпендривался. Тогда времена суровые были, и всех, кто выпендривался, сжигали. Одного, вот не сожгли, и что в итоге? В итоге всё равно выдал сентенцию: 'и всё-таки она вертится'. Я против, когда кого-нибудь на костре сжигают. Вообще против. Еще это вроде как называлось аутодафе.

Звучит красиво, но, по сути, просто страшно. Ну, дикие были люди же. О времена, о нравы. Хотя времена не изменились, и люди всё равно дикие. Может быть не везде, или они сами так думают, что всё не так. Но я думаю, что это они заблуждаются. Или, что еще хуже, ошибаются.

Нет, нет, я не хочу изменять природу этого мира. Она всё равно и так изменится. Когда-нибудь. Но вот сущности зловредные у меня совершенно не кровожадные, оказывается. Нет между ними никакого смертоубийства, потому и взаимодействовать мне с ними пока достаточно легко и приятно.

Пока удаётся договариваться. Я не знаю, хорошо это или плохо. В моём случае это, наверное, не совсем плохо. Потому что нету агрессии. В смысле злости. Даже спортивной. Хотя азарта хоть отбавляй.

Я вот тут про Любоффф заикнулся. Ну, в смысле про большую и пламенную. И про Третьего Штурмана. Но вот скажите, как простому, чуть не сказал советскому, но не сказал же, инженеру, молодому, можно сказать, специалисту познакомиться с девушкой Прасковьей? Чего-то в голову ничего не лезет.

Месяца три, как он на эту самую Прасковью глаз положил, много чего уже про нее узнать успел, в смысле, что знает, где она живёт. Живёт она с родителями, положительная такая семья, мама папа тут у нас трудятся на благо, можно сказать, мама аптекой заведует, папа типа прораба, или мастера какого – по коммуникациям, а вы что подумали? – в смысле рулит бригадой, которая эти самые коммуникации тут у нас обслуживает, Третий видел пару раз, как он команды давал возле открытого колодца, что-то там у них засорилось что ли, или плановый какой ремонт. А Прасковья, та где-то в столице обитает – утром на маршрутку, вечером с маршрутки, тут у нас ни с кем не дружит и не пересекается.

Где там ее в столице обнаруживать, Третий не знает – раз специально с ней поехал, но в метро, в толчее ее потерял. На улице подкарауливать – глупо, он, впрочем, и не пробовал.

Чем она там, в столице-то занимается, он так и не узнал. Но видно, что девушка серьёзная, положительная, образованная, незамужняя, глупость, конечно, но люди же как-то ведь женятся, в смысле, размножаются. А Третий у нас как раз в самом репродуктивном возрасте, Прасковья тоже, раз уж она тут у нас появилась, должны же они как-то пересечься. Хотя и нет у них точек пересечения, даже окна друг друга не видно, в разные стороны окна направлены.

Нет, не сказать, что Третий такой уж страдалец, просто девушка уж больно привлекательная, а других девушек у Третьего на горизонте нет, то что было в прошлом, в прошлом и осталось, как он сюда к нам попал, так прошлое и осталось где-то за скобками. Маманька еще тоже воды в масло подливает, или куда его там подливают, это я так образно хотел выразиться, но фигня какая-то получилась, но Третьему-то от не легче, того и гляди, маманька инициативу проявлять начнёт, с нее станется.

В общем, я пока ничего путного не придумал, но они у меня никуда не денутся, влюбятся и женятся, вот увидите, тем более, что у Третьего уже Любоффф, мне так кажется, и Любоффф эту, кажется, Прасковья и зовут, хотя, на самом-то деле никакая она не Прасковья, но Третий об этом тоже пока не знает, впрочем, как и я. Нет, я то как раз уже догадался.

Как бы. И уже ружьё на стенку повесил, стрельнет ружьё, когда время придёт, ой стрельнет. В смысле никакое, разумеется, не ружьё, это только так говорится, ружьё, но ружьё – это вовсе не про это, я не про ружьё вовсе.

Любые зловредные штуки, которые на самом деле очень зловредные, можно обхихикать, и они станут гораздо менее зловредными и даже не очень страшными. Или наоборот, весь потенциал страха направить в мирное созидательное русло.

Только при этом разные эффекты могут возникнуть, иногда даже совсем не такие, которые ожидались. Примеры приводить, ни подтверждающие, ни опровергающие сентенцию, приводить не буду, потому что примеры ничего не доказывают.

То есть посыл может быть и истинный и ложный, а пример этот посыл в одном месте может уничтожить, в другом наоборот усугубить. Если неправильно понят. В смысле неправильно понят или пример, или посыл, или и то и другое, или даже если и правильно, но не так.

Нам не дано предугадать, чем наше слово отзовётся. А если предугадать не дано, тогда вообще, зачем это слово? Чтобы было? Потому что слово и есть дело. У некоторых. И это совсем не то, что вы сейчас подумали. Впрочем, откуда я знаю, что вы подумали, да еще именно сейчас?

Только вот слово и дело в таком близком соседстве, вызывают ассоциацию совсем не с 'пацан сказал – пацан сделал', нет, они вызывают ассоциацию совсем с другими вещами, и это как раз то самое, что я меньше всего хотел, чтобы вы подумали, но раз уж оно произошло то пусть будет.

И черный эбонитовый телефон звякнул.

Встречаются иногда гении, то писатели, то, художники, то музыканты, чьими руками водит Бог, не вкладывая им в голову и сердце смысла, который они этими руками создают.

Все же талант – не награда, а испытание духа. Потому что я, конечно, конь в пальто. Но не круглый, в смысле не сферический. Поэтому ценю иногда покой и волю, хотя никаких покоев и воль в обозримом будущем не предвидится.

Потому что работать, работать, работать. И только один вопрос не даёт мне спать спокойно по ночам, а днём бодро бодрствовать – а зачем? И еще – мой фантастический недостаток, что я умею читать.

Правда умею, и очень давно, просто, сколько себя помню, столько и умею. Только мне никто не верил. Помню я себя примерно с трёх лет, и все ко мне приставали с глупыми предложениями – а прочитай, чего тут написано.

Когда я скрепя зубы, потому что внутри накипело, читал им, чего они просили, они не верили, и кричали, что я это просто выучил и запомнил, а нафига мне, спрашивается, всякие артикулы было бы запоминать, потому что ничего путного они мне читать и не предлагали.

Чтобы читать чего путного я уходил в через дорогу в книжный магазин и читал там бесплатно всё до чего мог дотянуться.

Продавщицы сперва хотели меня гонять идиотсюдамальчик, а потом поняли, что я нипадецки читаю, и разрешали стоять тихонько в уголочке и читать чего путное, а всем посетителям говорили, что вот маленький мальчик читать умеет нипадецки и им никто не верил и все ко мне опять стали приставать с глупыми предложениями, и я чтобы от меня совсем уж отвязались, читал им нипадецки какую-нибудь толстенную фигню, притом не с обложки, а из середины мелкими буквами, а они всё равно не верили и говорили, что я выучил и запомнил, а нафига мне было бы выучивать и запоминать какую-нибудь толстенную фигню, когда гораздо проще выучить и запомнить всего тридцать три буквы.

А когда маменька хотела меня найти загнать домой со двора, она тоже шла в через дорогу книжный магазин, чтобы загнать домой со двора. И еще она говорила, что учись лучше землю копать, или уроки делай, это, правда, уже потом говорила, когда в школе уже, потому что книжка тебя не напоит и не накормит.

Землю я могу копать, могу не копать, а писать я научился очень поздно, уже в первом классе, при том плохо так научился, поэтому мне по чистописанию всегда кол ставили, и писал я как курица лапой, это мне так говорили. Я и сейчас так пишу.

Чем мы сегодня будем играть? – вопрос совсем не риторический, потому что шахматы, а играть сегодня мы собрались именно в шахматы, выполнены в виде хрустальных бокальчиков.

Пешки – рюмочки, фигуры – емкости посолиднее, филигранные, витиеватые. Одна заправка как раз ноль пять составляет, хорошая такая доза, зажигательная. В белые водочку наливаем, в черные – коньячок, это по умолчанию, а вот сегодня я рижским бальзамчиком, пожалуй, побалуюсь, чтобы шансы уравновесить.

Белые начинают и выигрывают, потому что белые – это водка, просто водка, а против водки Валентину Васильевичу устоять трудновастенько будет, я его простую натуру знаю.

Блюдо с канапе на закусь приготовлено, и сырная тарелка, это Валентин Васильевич слабость к сырам питает, он без сыра, как тот ханжа не может, находит он в сыре вкус. Я тоже тот еще ханжа, это его пристрастие разделяю и поддерживаю.

Иногда, бывает, мы с ним ещё и в шашки играем, в стоклеточные. Шашки соответствующие тоже имеются, и тоже заправляются, но там всё гораздо сложнее. Давненько я в руки шашки не брал, да и тяжко мне в шашки мне против Валентина Васильевича, в шашки он такой комбинатор, великий, можно сказать, комбинатор.

А в шахматы я уже приловчился. Тут главное – вовремя тяжелую фигуру пожертвовать. Тогда игра сразу веселее становится, потому что емкость у тяжелых фигур соответствующая. А я партии люблю открытые, гамбиты предпочитаю, когда всё очевидно, всё считается.