Текст ухватил себя за хвост - Сухих Анатолий

– Ты это так говоришь, будто это я у тебя мужа забрал.

– Да нет, извини, но ты же тогда мог вмешаться, ведь ситуацией-то владел. Впрочем, ладно, проехали.

– Марго, правда, мы тогда по следам только и поняли, что там на самом-то деле было. Но ты ведь не за этим меня позвала. А тут я тебе пока помочь тоже не могу, разве что сильно прижать этих твоих, но сама же понимаешь, круги пойдут сразу. Так что давай сама, у тебя лучше получится.

– Клим, дай слово, в этот раз дай слово, что если хоть что-нибудь, сразу позвонишь. Даже если и не будет ничего, просто поймешь, что что-то не так. Обещаешь?

– Ладно, Марго, как только, так сразу. И даже раньше. – Полковник, было, усмехнулся, но тут же изобразил готовность, понимание и сочувствие. Но Маргарита Васильевна всё поняла правильно, даже слишком правильно.

Теория Большого Взрыва всё объясняет. И всё становится сразу так понятно, и всё становится на свои места. Большие ученые исследуют всякие явления, строят всякие Большие Андронные Коллайдеры и пытаются понять, а что же это было на самом деле. Но я так полагаю, что на самом деле это, мало того что не объясняет вообще ничего, так и всё окончательно запутывает.

Потому что если бабахнуло один раз, а почему бы не бабахнуть во второй. Когда? Да вот прямо сейчас, например, когда я пишу этот текст. Хотя, нет, прямо сейчас, когда я пишу, не надо, потому что, если бабахнет прямо сейчас, когда я пишу, то вы же никогда не узнаете, что я тут такого понаписал, а вот если бабахнет, когда вы читаете, это же совсем другое дело.

Это означает, что я это вот самое уже написал, напечатал, в смысле опубликовал, вы каким-то неведомым мне образом это раздобыли, и читаете, наслаждаясь или морщась.

А вот признайтесь как на духу, это вы купили за деньги, или по знакомству раздобыли? Потому что для вас-то это разница не очень существенная, а для меня очень. Хотя если бабахнет, то это не имеет никакого смысла вообще. Ни для вас, ни для меня. Хотя для меня, на самом деле имеет.

Ну, или, если честно, имело тогда, когда я это писал, то есть именно в вот это самое мгновение, когда я пишу. На самом деле мне почему-то так кажется. Но вот если в это самое мгновение бабахнет, то вы об этом никогда не узнаете. Впрочем, я тоже не узнаю, поэтому, видимо, всё это не имеет вообще никакого смысла. Мне так кажется.

NoЛегче познать людей вообще, чем одного человека в частности.

Часть 3, в которой легче познать людей вообще, чем одного человека в частности

Презирая угрозы прогнозов, ветрам вопреки,

вопреки мудрецам, обещающим вольному – волю,

я сижу верных тысячу дней у молочной реки,

провожая глазами шаланды, спешащие к морю.

Что увозят с собой из пустых городов моряки?…

Что останется здесь после них?… Полушепотом спорю

с беспристрастным хозяином зыбких моих берегов,

властелином кисельных просторов бермудисто-топких

о спасительной силе кочующих небом снегов -

тополиной пурге, забирающей в нежные скобки,

результаты регаты – известных небесных торгов

за почетное право играть – не словами, но… робких,

бесконечных попытках дрейфующих с осени льдов

раствориться бесследно, а в случае крайнем – растаять,

стать водой и с собой уводить караваны судов

в тридесятое 'там', где зимует пернатая стая…

На кисельной земле невозможно оставить следов -

не затем, чтоб нашли, если вспомнят, но даже на память.

NoЛада Пузыревская

Любую историю, в конце концов, можно свести к 'пришел, увидел, победил'. Тогда это интересно, тогда это бестселлер. А если не победил, тогда это ужастик. Вот, например, есть такая русская народная сказочка про Красную Шапочку.

Ну, вы её все, конечно хорошо знаете, это не та, которую Шарль Перро написал, потому что он-то как раз бестселлер написал, про то, как пришел Серый Волк, увидел, и эта, победил, в смысле съел.

Но наше народное сознание из бестселлера сделало ужастик – откуда ни возьмись, какие-то лесорубы появились, откуда, спрашивается, лесорубам взяться, да и зачем? А ни зачем. Чтобы были. Чтобы бабушка и Красная Шапочка остались живыми и невредимыми.

Обе же дуры набитые, блондинки, наверное, потому что, хотя и не обязательно, их никому совершенно не жалко, а волк – он положительный герой, он умный, сильный, хитрый и быстроногий. Ну, слопал двух блондинок, молодую и старую, двух дур набитых, справедливость и восторжествовала.

Нет, нашему народному менталитету надо непременно, чтобы дураки победили. Не может наш народный менталитет дураков оставить в дураках. Потому что нет в жизни счастья. Поэтому обязательно, откуда ни возьмись, обязательно появятся лесорубы, чтобы сказку сделать былью.

А всё потому, что было у крестьянина при сына, двое умных, а один дурак. Нет, наверное, даже не с этого надо начать. Надо начать с того, что мы были Великими Охотниками на мамонтов, которые пришли на Великую Русскую равнину. И вот когда всех мамонтов съели, ну не всех, конечно съели, некоторые сами в болоте утонули и в вечной мерзлоте сохранились хорошо.

А которые не сохранились, тех съели. Не было у мамонтов естественных врагов, кроме Великих Охотников на мамонтов. Вот как раз у Великого Охотника на мамонтов три сына и было.

Когда Великий Охотник на мамонтов умер, а сыновья последнего мамонта доели, вот тогда старший сын, который умный, ушел на восток, не один, конечно ушел, он других умных собрал, и ушел. И там образовались арии.

Другой умный сын собрал оставшихся умных и ушел на запад. И там образовались протогерманцы. А вот последний, третий сын был дурак, и с ним другие дураки остались, ну которые остались в дураках. Жрать было нечего, и посадил дед репку. Перед этим, он еще по сусекам поскреб, и колобок испёк, но колобок тоже умный оказался, и от дедушки ушел, и от бабушки ушел.

А репка выросла большая пребольшая. И позвал дед бабку, потом внучку, потом Жучку, в общем, всех позвал, потому что ну очень большая пребольшая репка выросла. И стало им счастье. Дурацкое, в сущности, счастье, на самом-то деле, потому что какое еще у дураков счастье-то бывает. Потому что мамонтов съели, крокодил не ловится, не растёт кокос. Сиди и чеши репу. До Второго Пришествия.

Комарики у нас деревня называется. Вернее, деревня у нас никак не называется, потому что её нет, воинская часть, как и положено, имеет свой номер, почта и все остальные службы имеют юридический и прочие адреса по райцентру, а Комарики – это так, география с историей, хотя, вроде, наоборот принято.

Была деревня, три дома, в прошлом веке была еще, в двадцатых от нее ничего не осталось, где точно она была, сейчас никто о том и не скажет, вот дачный посёлок так неофициально и называют Комарики, да и нашу контору, которая от дачного посёлка по прямой, по болотам, по буреломам если, километрах в пятнадцати, а если по бетонке, а потом по трассе, то и все тридцать пять набегут.

А комаров у нас тут очень мало, даром, что болота вокруг, это надо очень постараться пошастать по округе в соответствующую погоду. А зимой, так и вообще благодать. А воздух то тут какой! Сосновый воздух, и разнотравьем пахнет так, что даже голова кружится. Это опять же в сезон, зимой просто звенящий и чистый воздух, которым не надышишься.

Собственно, это еще древние заметили, ну или просто узнали откуда-то, или им кто-нибудь сказал, что критическая масса составляет двадцать восемь человек. Больше, вообще-то можно, но как бы и не нужно, а вот меньше – ну никак не получится.

Вот хоть кол себе на голове пиши, не получится и всё тут. Почему – я не знаю. И древние не знали, почему. Потому что им кто-то сказал, или они сами заметили, что надо двадцать восемь, и всё тут. Хоть тресни.

И еще надо, чтобы все двадцать восемь подумали в одну сторону. Это-то как раз очень даже и понятно. Потому что если хотя бы один будет думать про белую обезьяну, то тоже ничего не получится. Потому что если про белую обезьяну думать, то вообще ничего не получится. И никогда. Именно поэтому и не надо никогда думать про белую обезьяну.

Приглашение принёс курьер из DHL. Молоденький мальчишечка переминался с ноги на ногу и почему-то краснел и смущался, пока Ольга расписывалась в бланке. Глянцевая картонка гласила про 'Офицерский бал потомков бывших белых офицеров' и Ольга решилась. Потомки оказались забавной разношерстной камарильей в карнавальных одеждах, в эполетах, мехах и бриллиантах, с тростями и веерами.

Распорядитель громко провозгласил регалии славных предков, упомянув доблести и отличия, парадные портреты фамилии государя императора в тяжелых старинных витиеватых рамах смотрят со стен строго, но дружелюбно, даже одобрительно. Струнный квартет исполняет что-то из начала прошлого века, расфранченные юноши с подносами потчуют собравшихся коллекционными винами.