Театр ужасов - Андрей Вячеславович Иванов

всю жизнь ищу объяснение этому бардаку под названием жизнь – зачем жить, для чего нужен человек, куда все это идет? собственно, вся моя писанина – это хождение вокруг да около одних и тех же вопросов, для того и пишу). Для Леночки мои поиски – пустой звук, она их не видит, потому что увидеть это невозможно, она и не услышит, стоит мне начать говорить, как она отмахивается от моих слов, как от плывущей в воздухе паутины, потому что моя философия (это слово она произносит с пренебрежением и раздражением) по сравнению с ее четкими представлениями о мире, основательными конструкциями и инструкциями, по которым она никогда в нем не теряется, – моя так называемая философия для нее ничто, пустая трата времени и умственных сил, Лена считает мои умствования вредными.

Задолго до нашей встречи Лена построила некий замок, с тайным лабиринтом, вход в который она решила запечатать и ключ выкинуть, а потому я и не пытался в него проникнуть, – я вынужден с прискорбием признать, что своих персонажей знаю гораздо лучше моих близких – и чем пристальней я всматриваюсь в них, тем таинственней они становятся, как если б созерцание уносило их от меня. Приблизиться к ним я могу только ненадолго, бросая сквозь ресницы осторожные взгляды, думая о них в автобусе или поезде, в самолете или в чужой стране. Чтобы приблизиться к Лене, я пишу о ней как о вымышленном человеке, отстраненно, с холодностью; поместив ее в выдуманную историю, под чужим именем (и неопределенной национальностью), я даю ей другой цвет волос, глаз, объем груди и длину пальцев ног, другие привычки, пристрастия, жесты и слова, но настойчиво вижу в этом персонаже ее, и однажды в этой выдуманной женщине загорается светлячок знакомой души, он словно танцует, вышивая свой неповторимый узор на канве моего романа, и я чувствую, что нахожусь рядом с Леной. Это длится недолго – фрагмент, другой, но как мне дороги эти фрагменты, и я к ним могу вернуться! Так я обретаю близость с людьми – в дебрях вымысла моего тайного романа, которого, наверное, никогда не увидит читатель, а если его и напечатают когда-нибудь, вряд ли кто-то что-нибудь в нем поймет, вот и выходит, что в моей жизни так же, как в сказке Кэрролла: чтобы оставаться на месте, надо бежать со всех ног, а если хочешь двигаться вперед, то должен стоять неподвижно.

Невольно вспомнилась старуха, которую я видел в храме Джвари, в Мцхете, куда мы ездили с мамой после того, как съездили в Херсонес, – она обязательно хотела поехать в Грузию, где была в шестнадцать лет: в Грузии, сказала она, на нее впервые стали обращать внимание мужчины… В знойный день, под испепеляющим до изнеможения солнцем, мы поехали на автобусе в Мцхету, долго поднимались на гору Джвари, часто останавливались, чтобы перевести дух, вытряхнуть из сандалий камешки. В храме у меня случился тепловой удар, я впал в бред, когда увидел безумную старуху… Она была вся в черном, седая и горбоносая, тощая, она молилась на полу, ломая свои костлявые кривые руки, вскидывалась, глядя над собой огромными голубыми, ясными, как небо, глазами, и обрушивалась лицом на каменные плиты храма, шлепая по ним ладонями, лежала на камнях и плакала, ее всхлипы, стоны и зловещий молитвенный шепот раздавались по храму, но никто на это не обращал внимания, так что я до сих пор не знаю, видел я ее или нет, когда я спрашивал маму о старухе, она не могла ее припомнить, потому что, сказала она, ее беспокоило мое состояние. Помню, как от слабости я сел на пол и сказал, что отсюда больше никуда не пойду. Мама потрогала мой лоб и бросилась искать помощи, и очень скоро слетелись услужливые грузины, они трогали мой лоб тыльной стороной ладони или даже запястьем, снимая часы, они наперебой говорили, что у меня горячка, меня называли «мальчиком»: у мальчика горячка, женщина, вам нужно отсюда ехать в больницу, мальчика нужно спасать… Меня колотило от холода, зубы стучали. Быстро нашли машину, на которой меня отвезли в гостиницу в Тбилиси, где мы остановились, два дня я пролежал в страшном бреду, мама сбивала температуру, мазала меня сметаной, за которой бегала на рынок. Вспоминая, как мне было плохо тогда, в гостинице, я ворочался на раскладушке в моей Инструментальной, пытался уснуть – похмелье лучше переждать во сне. Закрыв глаза, я заклинал сон, но тот не шел, вместо сна вспоминалась сцена с поимкой обнаженного сумасшедшего в храме из повести Горенштейна, не помню названия, разбитый нос девушки, просыпанные бусины, эта сцена мешалась с фрагментами из «Каширского шоссе» и недавней историей, приключившейся в Петербурге наяву: чокнутый в церкви бросался с ножом на прихожан…

Мой мальчик сейчас в храме, он смотрит на иконы. Еще немного, и я сам увижу иконы, окажусь в храме – в похмелье бывает такое, кажется, что вот-вот покинешь тело… Недавно мы с ним разговаривали по-английски, он повторял урок, и я спросил его: а что вы в церкви делаете по воскресеньям? Он замешкался. Сказал по-русски, что они ставят свечи. Я перевел его слова на английский, он повторил. Я спросил, ставит ли он свечи. Пока нет, ответил он, я только подношу их, как оруженосец, но, наверное, оруженосец тоже хотел бы сразиться в бою, так и я. Д. все превращает в игру. Сейчас он слушает голос священника, он воображает себя рыцарем-крестоносцем, он придумал себе, будто были хорошие и плохие крестоносцы: у хороших был черный крест на красном фоне, а у плохих – черный крест на белом фоне; он смотрит на людей, которые пришли помолиться, поставить свечу. Кстати, а сколько свечей вы ставите? Три или четыре, когда как… Гадаю – кому те свечи? Думаю о нашем каменоломенном священнике, который читает молебен, а вы его слушаете, он в рясе ходит, импозантный, мой сын на него смотрит и не догадывается, что смотрит на моего одноклассника. Он бросил пить рано, к Богородице обращался, совестился… Помню, встретил его на пляже, его глаза светились, чистый свет, после медитации, про стихи, что идут из самого сердца, говорил… а у меня тетрадка с собой была, полная всяких похождений…

Заставил себя подняться. Долго наводил порядок, расставлял книги на полках, протер полки и шкафы, протер инструменты… и тут мне стало тошно… Я не хотел об этом писать, но… ma tête dans le cul[16] – это не преувеличение, и даже не фигура речи, в Инструментальной нет окон, такие комнаты в «Скандике» зовутся kabinen, но мы – мелкие работники гостиниц – звали