Театр ужасов - Андрей Вячеславович Иванов

жареными петушками запоете! У вас нет идей, нет ответственности и чувства долга… Ко мне втирается этот слащавый мерзавец, а вам трын-трава, – она взмахнула единственной рукой, глаза ее описали полукруг и закатились, она закрыла их, откинулась в кресле, она дышала ртом, очень громко, из глаз ее текли слезы, – не могу, не могу его больше видеть…

Ее карнавальная свита повскакивала со своих мест. Эти клоуны вертелись вокруг нее, причитали:

– Альвина Степановна, дорогая!.. За что же вы нас так?.. Что ж мы сделаем?..

– Кормилица ты наша, – театрально добавлял карлик, прижимаясь к ее коленке.

Они обмахивали ее бумагами, предлагали воду, а мы с Миней безучастно смотрели на этот омерзительный спектакль, который они все привычно разыгрывали чуть ли не каждый день, когда на Нивалиду находил припадок. Синицын даже не смотрел, он опустил глаза себе под ноги.

– Да как же мы-то с ним расправимся, дорогая наша?.. – ворковал Тёпин, танцуя у ее бедра, стараясь влезть к ней. – Это же Шпалику надо сказать – он такими делами занимается…

– Нет, ну ты сказал. Зачем же Шпалику? Он его грохнет… а нам это нужно? Что нам с мертвым риелтором делать? Тоомас не так плох в своем деле, он нам еще пригодится, да и русские эти, которые сюда лезут, они нам тоже могут пригодиться, почему нет… Только больно нахрапистые – все сразу купим… Нет, так не годится…

С похмелья как-то я не сразу понял, о чем она говорила. Но как только она произнесла имя Тоомас, я понял: она имела в виду крутого риелтора по имени Тоомас Капустин (он регулярно менял фамилию). Он мне напоминал Джингля – высокий, стройный и весь насквозь фальшивый. Он действовал от лица какого-то российского предпринимателя, скупавшего земли в Прибалтике.

«Они готовы все это купить сразу, – говорил он, нагло посмеиваясь, – без лишних разговоров, деньги дают сразу, если хотите, помогут отмыть, хе-хе-хе!»

Капустин никому не нравился, он был эстонец, но какой-то ненастоящий эстонец, он не был патриотом, а значит, был продажным; вдобавок очень любил Россию, но как-то чересчур ею восхищался – тоже малонатурально, как, бывает, восхищаются чем-нибудь американцы: выпячивают губы, жмурятся, набирая полные легкие воздуха, а потом – со словами wonderful, fantastic, exciting – они овевают вас, как вентилятор; все с подозрением к нему относились. На его совести было много темных делишек, о которых, как он надеялся, никто уже не помнил. Он менял фамилию несколько раз, изменял внешность, говорил то с сильным латышским акцентом, то совсем чисто по-русски, но врал, будто не помнит эстонского, после чего я видел его по телевизору – он прекрасно говорит по-эстонски, пусть не врет. Он взял фамилию очередной жены и стал Капустин, – думаю, многие за это его презирали, и русские тоже, впрочем, он так давно жил в России, что его никто и не считал эстонцем. Большой фанат Киркорова, Тоомас носил разноцветные брюки и пиджаки с блестящими пуговицами и высоким заостренным воротником. Он выглядел как альфонс. Делал пластику, подтяжки, выровнял себе челюсть и выщипал на подбородке идеальную азиатскую бородку. Надутый, самодовольный. Как-то я видел его в Holy Gorby, он пил «Жигулевское» и удивлялся: «Вот только что, два часа назад, я на Воробьевых горах видел Леонтьева, а теперь я здесь, у вас… в таком странном месте… back in USSR, можно сказать. Вы же не понимаете, вы построили машину времени! – сам себе ухмылялся и восклицал: – Черт, ребята! В интересное время живем! Час назад в Москве, а сейчас тут, с вами! Back in USSR». У него больше не было друзей среди эстонцев. Он пытался изображать из себя медийную личность, появлялся на экранах и даже плакатах в городе, что-то рекламировал, давал советы домохозяйкам, но так как все его речи приводили к фразе «А вот как это делают в России», то его, конечно, невзлюбили, над ним подшучивали, его собственный бизнес не пошел, и он запрыгал на ниточках богатеньких москвичей, которые его гоняли по своим делам, и он лазил повсюду, что-то для них выискивал в Прибалтике, присматривал дома, совершал сделки, помогал открывать рестораны и гостиницы, устраивал каких-то детей в школы и университет, даже давал уроки эстонского, вернее, он рекламировал чей-то курс – «эстонский для русских за три месяца» – кажется, так он назывался. У нас ему, само собой, понравилось, тут он чувствовал себя щеголем, разгуливал индюком, всем что-то врал, обещал, доводил своими разговорчиками Хозяйку, упрашивая ее продать земли: «Вы все равно прогорите, а так – получите свой миллион и стригите купоны, хе-хе». Она его терпеть не могла, но не прогоняла, держала как запасной вариант. «Я буду у вас часто бывать, – говорил он и добавлял: – Можно?..» И смеялся тоненьким голосом. «Всегда рады вас видеть, Тоомас», – отвечала она и, отвернувшись, сплевывала.

– Я могу все это продать! – кричала она, задыхаясь, Трефф, Шарпантюк, Тёпин всплескивали руками, ахали. Сева принес вентилятор и включил его, держа на весу. – Продам все к черту, на хуй мне оно нужно! Эта мука, эта пытка – тянуть вас на себе, сколько можно! Упыри злосчастные, неблагодарные иждивенцы! Вы не шевелитесь. Сообразительности не проявляете. Вы полные бездари, все. Тёпин! – Карлик поднатужился и вскочил к ней на колени, уселся, как кошка, прижался к груди младенцем и застонал: «Не бросайте нас, мамочка». – Брошу, вот увидите, брошу! – Все взмолились: «Ну, мамууууля!..», «Альвина Степанна, помилуйте!..» – Нет, не помилую, не могу, не могу больше. Все продам русским олигархам, и не будет у вас ничего – ни Театра, ни зомбаков, ни казематов, ни лабиринта, ни полей аттракционов!

Тёпин полез своими гадкими ручками поглаживать ее млечные железы. Трефф скривился над ней, массируя ее шею, плечи, а сам целовал волосы, притворно плача. Шарпантюк налил ей воды, поднес с поклоном.

Она сбросила карлика с колен – он покатился калачиком, встал, топнул ножкой, приглаживая растрепавшиеся волосы. Стул грохнулся, больно ударив Треффа, он взвизгнул. Альвина Степановна вырвала у Шарпантюка из рук бутылку и пила из горлышка, как мужик, фыркая и вздыхая, успокаиваясь мало-помалу.

– Так, все сели! – И все по ее команде заняли свои места за столом. – Перейдем к делу. Минута слабости окончена. Будем работать. Первое на повестке дня – фестиваль. Ну-с, что мы будем делать с нашим фестивалем? У? Будем его делать или не будем? Ах вы зачморенные пихтюли! Что молчите? – Все замычали: «Бу-удем…» – Так, хорошо. А как мы его будем делать? Что мы можем сделать? А, пихтюли вы этакие? Есть у вас идеи? Например, фейерверки – будем ли мы делать фейерверки в этом году?..

Предлагали Кустаря, она поморщилась. (Я вспомнил моего друга Маркуса, но осекся – нет, лучше не надо ничего говорить, надо сидеть как