Маньчжурская принцесса - Жюльетта Бенцони

Примерно в это же время Жюль Фромантен готовился забаррикадировать свою каморку и в свое удовольствие отпраздновать Бахуса. Он приоткрыл окно, давая возможность коту вернуться на свою подушку, но вместо Дагобера в окне показалось улыбающееся лицо, обрамленное ореолом вьющихся волос, выбившихся из-под фетровой шляпы.

– Добрый вечер, месье Фромантен! – сказало явление.– Как вы себя чувствуете? – Стон ужаса при виде незнакомого лица вырвался у консьержа, пытавшегося захлопнуть окно. Попытка была обречена на провал. Еще не родился герой, способный помешать Роберу Лартигу войти туда, куда он надумал. Моментально его ноги оказались в окне, и он проскользнул в помещение консьержа, пятившегося к стене и пытавшегося скрыться.

– Скажете, что я испугал вас? – сказал журналист недоверчивым тоном.– Вы будете первый, кто мог бы это сказать. Впрочем, вы меня знаете...

– Я? Вас?.. Я вас знаю?

– Конечно! Разве вы не заметили меня в толпе журналистов, осаждавших этот дом две недели тому назад? Робер Лартиг... из «Матен»! Вспоминаете?

– Я... нет, правда! Что вам нужно? – проблеял консьерж.

– Побеседовать, всего лишь! По возможности, приятно, – добавил он, доставая из своих широких карманов пыльный флакон, вызвавший у собеседника проблеск интереса.– Я надеюсь, у вас найдется два стакана?

Это был как раз язык, способный соблазнить и успокоить Жюля. Гость сразу показался ему симпатичным, тем более, что вернувшийся домой Дагобер подошел царственным шагом к журналисту и потерся о его ноги. Немного спустя все трое были за столом, кот устроился между мужчинами, занятыми оценкой старого ямайского рома и болтавшими о разных разностях. Осторожный Лартиг ждал, когда алкоголь окажет действие и можно будет приступить к интересующей его теме.

Вскоре разнеженный таким количеством вкусностей Жюль начал изливать душу. Искренние глаза его собеседника успокоили его, и он не видел ничего в том, чтобы признаться, что умирал от страха на своем аванпосту. Почти рыдая, он описал преследующую его картину: труп Люсьена. Он в таких подробностях описал эту сцену, что журналист, который до этого только пригубил ром, счел нужным пропустить добрый глоток. Он не подозревал, что какой-то старый привратник мог с такой волнующей силой передать события. Ему мог бы позавидовать театр «Гран-Гиньоль»!

– Когда наступает ночь, мне кажется, что со мной может случиться такое же... Я заставляю себя оставаться здесь...

– У вас нет причин бояться. Вы никак не замешаны в этой истории, и убийца или убийцы, кто бы они ни были, не станут ухлопывать весь дом!

– Да... но я... не одно и то же! Я беседовал с... Маленький щелчок сработал в мозгу репортера.

Он понял, что приблизился к чему-то важному.

– С кем? – тихо спросил он.

Жюль посмотрел на него с испугом и закрылся, как створки устрицы. И так как стакан его был почти пуст, Лартиг поспешил его наполнить.

– Пейте! – посоветовал он отеческим тоном.– Ничто лучше не помогает забыть неприятные воспоминания.

– Это правда! И... заметьте... ик!.. Я уже почти успокоился когда... ик!.. когда она вернулась.

– Кто она?

– Она, конечно... принцесса... ик!.. китайская принцесса. Вы не понимаете, что все... начинается снова?

– Что все?

Рука журналиста крепко держала бутылку, готовую на всякий случай. Он поспешно добавлял ароматный напиток, по мере того как он исчезал в глотке хозяина, глаза которого начинали часто мигать. Это было тревожным признаком: если консьерж уснет, он ничего больше не расскажет.

– Что все?– повторил он громче.

– Ну... все остальное! Уверен на все сто. что китаец вернется! Если только он не умер! Ик!.. Тоже. Боже, как я хочу пить! Еще немного рома, пожалуйста.

– Сейчас налью. Расскажите мне о старом китайце! Мне кажется, я его знаю. Я как раз встретил его недавно, – солгал Лартиг с апломбом.– Вы знаете его имя?

Фромантен напряг память изо всех сил и наконец разродился:

– Вы... Он сказал, что его зовут Ву.

– Да, пожалуй. И как он выглядел?

Опьянение росло, и вместе с ним исчезал страх. В нескольких бессвязных фразах он довольно подробно описал внешность этого персонажа, после чего консьерж умолк, скорбно глядя на пустой стакан, куда Лартиг налил еще наперсток тут же проглоченной влаги.

– Да, это именно так! – согласился он.– Вы сразу же стали друзьями?

– Почти... Он попросил о небольшой услуге...

На этот раз дело пошло. Уже не нужно было больше рома, чтобы Жюль рассказал о своей встрече со стариком-китайцем, о своем обещании позвонить и обо всем, что за этим последовало. Обо всем, кроме золотых монет, так как, несмотря на свое крайнее опьянение и глубокую любовь к деньгам, он инстинктивно удержался от таких признаний. Лартиг подозревал, что он сделал это не бескорыстно, но не стал расспрашивать его дальше.

Когда консьерж наконец уронил голову на руки и захрапел, журналист достал трубку, набил ее, закурил и стал спокойно рассматривать своего нового друга и размышлять.

То, что он только что услышал, не проясняло дела Бланшара. Напротив, Фромантен историей о старом китайце дополнил детали головоломки, которая вовсе в этом не нуждалась. Чем больше журналист сопоставлял эти сведения с тем, что рассказал ему Антуан, тем больше дело запутывалось. Он никак не мог определить место Орхидеи во всей этой путанице. Кто она, соучастница? Невинная жертва или главное действующее лицо, несмотря на утверждения Лорана? Возможно, имеют место два, совершенно различных, дела. Убийца Эдуарда Бланшара, возможно, не имел ничего общего со всеми китайцами, специально появляющимися на сцене в тот момент, когда нужна была ширма.

Однако одно было ясно: мадам Бланшар в настоящее время находится одна без всякой защиты в квартире, из которой обыкновенная женщина, наделенная обыкновенным женским чутьем, убежала бы: два трупа, не важно, что один из них был на улице. Это все-таки много.

Притянутый, как магнитом, Лартиг, вышел из каморки консьержа на цыпочках, стараясь не скрипеть паркетом, дошел до большой лестницы, снял обувь и в одних носках поднялся на второй этаж. Прильнув ухом к створке двери, он некоторое время прислушивался, стараясь уловить малейший шум чьего-либо присутствия, но ничего не послышалось. Он беззвучно присвистнул: прекрасная Орхидея, видимо, спит, значит, у нее стальные нервы. Близился рассвет, когда он вышел на авеню. Он заметил инспектора Пенсона, державшего в руке велосипед и беседовавшего с полицейским, обязанным наблюдать за улицей, и особенно за домом Бланшаров. Полицейских сменяли каждые два часа: ночное дежурство зимой было малоприятным, несмотря на возможность укрыться в воротах. Пенсон, по всей видимости, пришел поддержать дух своих «войск», хотя Лартиг и не понимал как следует глубокого замысла полиции. По словам Антуана, Ланжевен определил Орхидее роль овцы, но в этом случае приманка окажется под угрозой, так как несчастную могут зарезать двадцать раз, прежде чем эти бравые стражи успеют вмешаться. А сам Пенсон? Откуда он пришел в это время? С набережной Ювелиров? Или с какой-нибудь конспиративной квартиры? Но с какой?