Иешуа, сын человеческий - Геннадий Ананьев

Сознавал Иисус, что это будет его последним шагом. Осознавал он и то, что оставят его и ученики-апостолы, ибо, несмотря на все усилия, не сумел он создать из них твердых своих последователей. Они не прониклись всей душой и всем сердцем его священными мыслями, его болью к взывающим о помощи обездоленным.

Вот они, поодаль отстоящие от него с понурыми головами. Такими ли они были, когда возгорались мечтой сесть по правую и левую руку его — первосвященника и царя Израиля. Они не поняли главного — не к светской власти его стремление, ибо любая власть есть зло, а к духовной, и уже через нее к созданию счастливого общества для обездоленных, общества равных возможностей, общества свободного духа и тела — Царства Божьего на земле.

Можно вполне сказать: утопия. Но он искренне верил в конечное торжество своей идеи и очень хотел, чтобы так же беззаветно верили в него и его ученики.

Увы, это тоже — утопия. Но таков человек. Если он к тому же гениален.

— Сейчас — в Вифанию. Завтра войдем в храм. Ранним утром. Мы одни. Я и вас двенадцать. И я начну пророчествовать. С кафедры первосвященника.

Пригласив апостолов жестом следовать за собой, Иисус спустился на Иерихонскую дорогу и пошагал к Вифании, не оборачиваясь. И без того знал, что ученики его приободрились. Пред ними вновь забрезжила надежда.

Перед Вифанией их встретила Марфа. Женщины давно уже вернулись и оповестили Лазаря с Симоном о случившемся, и те послали Марфу встречать Иисуса с апостолами, остальным же велели готовить трапезу.

— Тебе, равви, и ученикам твоим путь к Симону, — передала волю брата и Симона Марфа. — Но входите в город и в дом Симона поодиночке. Фарисеи на все могут пойти.

— Спасибо. Сделаю все во славу Лазаря и Симона. Я пойду, Марфа, с тобой.

Только через час собрались все они в доме исцеленного от проказы. Женщины внесли водоносы и умывальницы, чтобы омыть уставшие ноги гостям, но Иисус сам взял умывальницу, скинув верхнюю одежду и опоясавшись полотенцем. Несколько удивленные апостолы не поняли намерений учителя своего, он же подошел первым к апостолу Симону, чтобы омыть ему ноги. С великим смирением подошел. Симон же запротестовал:

— Равви! Тебе ли омывать мои ноги?

— Что я делаю, ты поймешь после, — ответил Иисус, но это не повлияло на Симона.

— Не умыть тебе, равви, моих ног вовек.

— Если не омою ног твоих, не удостоишься быть у руки моей.

Покорился апостол Симон. Далее безропотно принимал услуги Иисуса, показав тем самым пример всем остальным. Когда же Иисус омыл ноги всем ученикам своим, то пояснил назидательно:

— Вы называете меня учителем и даже сыном Отца Небесного и правильно говорите. И вот если я, учитель ваш, благословенный Отцом Небесным, омыл ноги ваши, то и вы должны умывать друг другу ноги. Я дал вам пример, чтобы вы делали то же, что сделал я вам. Заповедь даю вам: любите друг друга, как я возлюбил вас. Сила в вас до тех пор, пока любовь иметь будете меж собой.

Ученики бросились к оставленной Иисусом умывальнице, стараясь опередить друг друга, чтобы обрести честь омыть ноги учителю, но в комнату вошла сестра Лазаря Мария с полным сосудом миро.

— Присядь, сын Божий. Я умою ноги твои и голову твою.

Все до капли излила она миро на голову Иисуса и его ноги, затем, разбив об пол пустой сосуд на счастье, своими волосами стерла миро с ног и головы Иисуса — весь дом исцеленного от проказы наполнился благовониями. Вошедший в этот момент в комнату Симон пригласил гостей:

— Пора возлечь за трапезным столом.

Трапеза началась в глубоком молчании. Поступок Марии потряс всех. Особенно Иисуса. Омыть ноги гостю из умывальницы, оказать, значит, уважение, но фунт миро, цена которого очень высока, израсходовать вместо воды, разбить дорогой сосуд, да еще отереть голову и ноги волосами — это знаково.

«Прощание со мной, — думал Иисус. — Женщины, не зная всего, сердцем своим почувствовали скорую мою кончину. И, по слову Исайи, мученическую».

Мысли угнетающие. Однако Иисусом пока еще не овладело искушение. Он еще надеялся возгласить о Царстве Божьем при великом скоплении народа в Храме Соломона, царстве бедных и обездоленных на земле, царстве любви и милосердия. Смерть после этого не страшна. Ибо в этом — судьба его.

И как бы в поддержку этой уверенности всплывали пророческие слова Исайи: «…Он взял на себя все наши немощи, и понес наши болезни… Он отвергнут от земли живых; за преступление народа моего претерпел казнь… Когда же душа Его принесет жертву умилостивления, он узрит потомство долговечное, и воля Господа благоуспешно будет исполняться рукой Его. На подвиг души своей он будет смотреть с довольством… оправдает многих, и грехи их на себе понесет».

Что же, если прощаются с ним, то и ему самому не грешно проститься с учениками своими. Первым делом он разломил хлеб на равные доли по числу трапезующихся, стараясь, чтобы куски были одинаковой величины, и стал их поочередно раздавать всем.

— Вкушайте от тела моего.

Да, вечер странностей. Разламывать хлеб на торжественных трапезах — не ново, но при чем здесь тело равви? Или в самом деле он Сын Божий?

Лицо Иисуса, однако, оставалось задумчиво-спокойным. Он как бы подчеркивал этим, что знает, о чем говорит и что делает.

После хлеба он собственноручно, хотя женщины проворно и почтительно ухаживали за гостями, разлил вино из кувшина в кубки и словом своим вновь удивил и апостолов, и Лазаря с Симоном:

— Пейте от крови моей.

Вот тогда только дошло до всех, что пророк прощается с ними, и за столом вновь воцарилась тягостная тишина. Все, кто мечтал вместе с ним возвыситься и восславиться, поняли: мечтам и надеждам их не сбыться теперь никогда.

И не думали они, что став первоапостолами, сами будут практиковать содеянное за трапезой Иисусом под именем Евхаристии, как напоминание о жертве, принесенной Мессией. А ритуал этот станут повторять в веках, определив конец ему лишь со вторым пришествием Сына Божьего.

Женщины хлопотали, пытаясь услужливостью своей развеять грусть, но это мало помогало. У каждого в голове свои мысли.

Иисус тоже как бы подтвердил, что он далек от стола, вопросом:

— Отчего нет Магдалины среди нас? Ответила Иоанна:

— Она осталась в Иерусалиме.

— Не в руках ли она легионеров?

— Нет. Она предупредила меня, что останется.

Иоанна промолчала, что Мария Магдалина взяла у нее изрядную сумму денег. Она, конечно же, не утаила бы от Иисуса сей правды спроси он ее прямо, но он больше не задал ни одного вопроса.

Когда доеден был агнец, испито достаточно вина и трапеза несколько оживилась, Иисус посчитал возможным огласить свой дальнейший план.

— Оставаться в Вифании нам бессмысленно, — не сказал опасно, щадя учеников и хозяев, — и мы подойдем поближе к Иерусалиму. Ночь проведем на горе Елеонской у кого-либо из фермеров, а лучше — в Гефсиманском саду. Едва рассветет, подойдем к Золотым воротам, и как только их откроют — сразу же — к Храму Соломона. Когда заполнится Храм народом, я стану проповедовать.

Ученики взбодрились моментально: выходит, не все потеряно! Объявит еще Иисус себя первосвященником! Он, встав во главе народа, поднимет его против Рима! Он станет царем Израиля, как Давид!

Апостолы поспешили высказать учителю свою единодушную поддержку:

— Мы готовы, равви! Лишь опояшем бедра свои мечами.

Вроде бы верный расчет на полную неожиданность, а следовательно, на успех. Увы, запоздалый. Пока они будут идти к саду Гефсиманскому, в Иерусалиме произойдет много событий. И самое главное из них — в город въедет прокуратор Понтий Пилат с целой морой своей личной охраны, и станет в Иерусалиме уже не восемьсот легионеров, а тысяча шестьсот.

Прокуратор остановится во дворце Ирода и тут же соберет совет. Выслушав полемарха и чиновников из претории, поймет возможную опасность беспорядков при столь великом скоплении паломников. А возмутить народ вполне может проповедник из Галилеи, откуда всегда исходили смутьяны, призывающие к свержению Римского права.

А нужно ли прокуратору такое? За бунт, который он мог предотвратить, но не сделал этого, его не погладят по голове. Одним упреком может дело не закончиться, его могут отозвать отсюда и понизить в должности. Такого исхода он не мог желать.

— Смущающего народ галилеянина, откуда все беспорядки, нужно арестовать, едва он войдет в город. — И полемарху. — На всех воротах внешней стены поставить по десятку с деканами во главе. Взять галилеянина и — в крепость Антипы.

И тут вкрадчивый голос одного из советников:

— Не лучше ли руками синедриона?

Что же, совет более чем полезный. Пусть расправляются сами с собой, а прокуратору можно постоять в сторонке, зорко лишь следя за событиями и при необходимости помогая легионерам. Понтий Пилат повелел: