Иешуа, сын человеческий - Геннадий Ананьев

Иисус сделал небольшую паузу, чтобы перейти от философствования к конкретности и в то же время, чтобы не помешали ему каким-либо ненужным вопросом, сбивающим с толку, торопливо потер лоб ладонью и продолжил.

— Все уважаемые члены синедриона хорошо знают, что школу пророков Израиля основал Самуил… Сам-у-ил — Внутреннее сияние Бога. Да, отец Самуила — Елкан. Но мать, зачавшая его по воле Божьей, озарилась плодом его и видела в зачатии Сущность самого Бога. Не то ли отнести можно и ко мне? Посвящая меня в назареи, матерь моя вверила меня Господу, Отцу Небесному, дабы благословил он посвящение и в мире появился бы пророк. И кто скажет, что посвященный Богу не есть сын Божий?

Вновь пауза, дабы начать ответ на вторую часть обвинения. На этот раз тоже не очень долгая.

— Каждый праведник скажет, что Господь наказывает человека лишь за грехи его. Господь насылает на грешников немощи и болезни. И если Отец Небесный благословил меня исцелять страждущих, не значит ли это, что благословен я и отпускать грехи, исцеляя недуги, за грехи полученные?

Каиафа строго:

— Что скажет защитник?!

Первосвященник не мог не оценить логику в рассуждениях Иисуса из Назарета, его манеру обращаться к Священному Писанию напрямую, что делает его слова еще более убедительными, поэтому он и перебил Иисуса, надеясь на то, что адвокат даст повод запутать обвиняемого. Иначе Каиафа поступить не мог, чтобы не вызвать недовольства тестя, но главное, — недовольство прокуратора, следствием которого вполне может быть отрешение от поста первосвященника:

— Слушаем твое слово, адвокат.

— Пока мое слово будет лишним, — ответил защитник, понявший уловку первосвященника, но решал все же не сжигать мосты, а дать ему надежду. — Я скажу его, когда обвиняемый объяснит, отчего не придерживается субботы.

Для Иисуса тоже все ясно, и он с благодарностью воспринял ловкий шаг защитника. Заговорил с еще большей уверенностью:

— Завет Господа каков? Шесть дней делай дела твои, а в седьмой день покойся, чтобы отдохнул вол твой и осел твой, и успокоился сын рабы твоей и пришелец. Но не сказано: не ударь палец о палец, если возникнет необычное. И еще заповедовал Господь: шесть дней работай, а в седьмой день покойся; покойся во время посева и жатвы. Запретив сеять и жать в день субботний, не сказал же Господь ни о чем другом. Как поступит пастух в субботу, если вдруг овца его угодит в яму! Не вытянет ли он ее из ямы, дабы не погибла она? Если он отступит от буквы Закона, но никак не от духа его. Повторю: покойся, не есть не свершай ничего. Даже не готовь пищу для себя? Просто не делать того, что можно отложить на другой день, но главное, дай покой душе твоей, не терзай ее злобством, тщеславием, завистью, лицемерием. Вот и я: если немощный просит моей помощи в субботу, разве могу я пройти мимо, как не пройдет мимо пастух, увидевший гибнущую овцу? Разве мог я отказать в просьбе убитых горем сестрам и всем родственникам Лазаря и пройти мимо? Силой духа своего, от Отца Небесного данного, я воскресил Лазаря, не свершив никакого греха, никакого отступления от Священного Писания. Зато те, кто считает себя законниками, грубо нарушили заповедь Господню — они в злобстве своем намеревались побить меня и воскрешенного мною Лазаря каменьями, разорить дом его. И это — в субботу. И это когда мы, упокоив себя, возлежали за субботним трапезным столом! Так кто же отступник? Отец Небесный не дал свершиться злодеянию, оградил мышцей своей меня, не свершившего никакого греха, но злобствующие не восприняли знака Божьего, гонялись за мной многие месяцы, а один из них сегодня свидетельствует перед великим судом. Не грешит ли он и этим?

— Твое слово, защитник?

— Иисус из Назарета сам оправдал себя. Мое слово одно: по свидетельству о субботе Назаретянин не виновен.

Гордый своей смелостью и решительностью пойти поперек воли первосвященника, адвокат воссел на свою скамейку.

Иисус тоже гордился собой, своей верной аргументацией в свое оправдание. Он понимал, что по первым свидетельствам при любом лицемерии обвинить его члены синедриона никак не смогут, но понимал он и то, что впереди более сложная борьба. Расслабляться никак нельзя. И главное, не перейти к обычной своей манере, когда главная мысль укрыта в иронической фразе, в нравоучительной притче. Что нужно толпе, то никак не приемлют синедрионцы. Только через Священное Писание обелять себя, показывая, насколько оно иногда ложно трактуется фарисеями и саддукеями, и в то же время не отходить от своей идеи, от веры любви и милосердия, от веры в Царство Божье на земле для нищих и обездоленных.

Он так и вел свою линию, отвечая все на новые и новые обвинения свидетелей, которые горячо поддерживал обвинитель.

Впрочем, ничего неожиданного для Иисуса не возникало. Все повторялось, как в городах Геннисаретской долины, в которых приходилось ему дискутировать с перворядными. И те, и эти будто от одной матери и имеют одни и те же мысли в головах своих.

Как хорошо, что он прошел как бы школу в тех синагогах, прежде чем прибыть в Иерусалим.

Правда, не на такой диспут с фарисействующими рассчитывал он, на многолюдный, а не перед лицом лишь членов синедриона да малой толикой служителей Храма. Но что делать? Выше головы не прыгнешь…

И вот последний, самый, пожалуй, главный пункт его разногласий с фарисеями и саддукеями, краеугольный камень его религии, его идеи равенства и братства на всей земле под дланью единого для всех Отца Небесного — религии любви и милосердия.

Сам Ханан вопрошает, не доверяя ни лжесвидетелям, ни даже своему зятю. Вернее, не вопрошает, а внушает:

— Ты утверждаешь, будто проповеди твои не отступают от Священного Писания, от Пятикнижья Моисея и Пророков, сам же проповедуешь народу, не только избранному Господом? А сказано Господом: «Если вы будете слушаться гласа Моего и соблюдать завет Мой, то будете Моим уделом из всех народов: ибо Моя вся земля…»

— Доскажи, первосвященник, остальные слова Завета Господа, — не задержался с защитой Иисус. — Или, если позволишь, я это сделаю сам? — он не стал дожидаться согласия Ханана, хотя и понимал, что вызовет недовольство истинного первосвященника. — «А вы будете у Меня царством священников и народом святым…». Вдумайтесь в этот Завет: царство священников. Священников Единого Творца для всей земли. Вспомните еще один Завет Господа Моисею: один устав будет у вас, как для пришельца, так и для туземца. Даниил, проповедуя, говорил: царство же и власть и величие царственное во всей поднебесной дано будет и роду святых Всевышнего, которого царство — царство вечное, и все властители будут служить и повиноваться ему. Моя же заповедь не о повиновении от силы, а о повиновении от слова. В этом я вижу великую силу великих свершений в грядущем. Я говорю: как новорожденный находит в темноте грудь матери своей, так и народы найдут истину. Наступит на земле Царство Божье, где все будут равны в делах своих, а слово Отца Небесного понесет избранный им народ по всем странам, по всем землям.

Гробовое молчание. Даже те, сидевшие позади Иисуса и не обремененные ответственностью за решение суда синедриона, примолкли, услыша что-то новое, очень непривычное, создавалось такое впечатление, что все как-то съежились: и боязно, и дух захватывает от величественного будущего — они все левиты, проповедники и судьи, ведущие пасомых за собой не силой меча, но силой слова, силой любви и великой нравственности.

Да, такое стоит поворочать в головах своих.

Поднялся адвокат.

— Сказаны великие слова! — вдохновенно произнес он и добавил: — Ведущий к великому не может быть виновным!

Иисуса вывели из зала суда: не при нем же спорить, высказывая свои мнения. Обвиняемому надлежит лишь услышать решение синедриона. Но Иисус, напрягши свою волю, проник за закрытые двери и возрадовался душой, чувствуя, что лучшие синедрионцы не обвиняют его, но оправдывают. Особенно на его стороне старейшины, которые увидели в идее веры для всех, а не только для избранных, прекрасное начало великому.

Иисус же, радуясь, вспоминал не случайное сравнение с тем, как Яхве отвел в последний момент жертвенный нож от Исаака.

«Свершается предсказанное на горе Иермона. Сбывается! Овн уже запутался в кустах! Ангел Божий укажет на него!»

А там, за закрытой дверью, какое-то время Ханан с Каиафой пытались изменить настроенность старейшин и тех членов синедриона, какие склонялись к их поддержке, но старейшины не только не поддавались, а становились все более настойчивыми. Они слово в слово повторяли сказанное адвокатом, рассуждая вслед за этим о радужной перспективе. И они одержали верх. Даже сомневающиеся синедрионцы взяли их сторону, а первосвященники отступились. Хотя и с великой неохотой.

И вот, как бы в завершение спора, прозвучали пророческие слова одного из старейшин: