No pasaran! Они не пройдут! Воспоминания испанского летчика-истребителя - Франсиско Мероньо Пельисер

— Но прежде чем это делать, я должен получить инструкции от Сандино, без них я не могу действовать...

— Зачем? Зачем тебе консультироваться с кем-то? Во всем должна быть твоя инициатива. Ты что думаешь, что комиссары в сухопутных войсках, находящиеся в окопах на линии фронта, во всех тяжелых ситуациях всегда ожидают указаний сверху?! До того как в армии был создан Комиссарский корпус, каждый коммунист на передовой был комиссаром — первым бросался в атаку и последним уходил с поля боя... Так происходит там, на передовой, где нет времени на ожидание чьей-либо помощи. Здесь же ты тоже должен проявлять инициативу. Если бы ты летал и лично чувствовал то, что происходит в воздухе, заглядывая в лица фашистов, ты бы не стал ждать инструкций...

— Давай отложим этот разговор. Какие будут распоряжения?

— Первое, — ответил я уже официальным тоном, — необходимо проверить личный состав, определить, «кто есть кто». Среди личного состава есть коммунисты, закаленные в боях, такие как Гарсия Кано, Мануэль Фернандес, Луис Каррион и другие. Достань еще несколько винтовок и ящик гранат, чтобы мы могли защититься; присмотри за поваром и врачом эскадрильи. Они, по-моему, агенты «пятой колонны». Да, постарайся еще распространить слух, что мы хорошо вооружены и способны дать отпор.

— Слушаюсь! — ответил он мне и, перед тем как уйти, спросил: — А что я буду делать потом?

— Потом доложишь о выполнении поставленной задачи. Я буду в казарме для летного состава. Да, сегодня ты остаешься ночевать с нами, и если анархисты нападут, мы с тобой — коммунист и анархист — вместе будем сражаться против них. Ты не бойся, мы тебе потом дадим рекомендации для вступления в нашу партию... если ты будешь вести себя так, как нужно. Согласен? Ну и хорошо... А сейчас позови Мартинеса.

Де ла Toppe, задумавшись, пошел по направлению к машине, где подремывал начальник штаба эскадрильи.

— Ты меня звал? — спросил его Мартинес, протирая заспанные глаза.

— Да, видишь, какое дело: только что звонил Хименес, говорит, что положение сложное — анархисты снова что-то затевают этой ночью. Тебе нужно организовать оборону аэродрома и двух домов, где живет личный состав эскадрильи. И главное — не теряй из виду членов Федерации анархистов Иберии!

— Как всегда — внутренняя борьба! — сказал Мартинес, удаляясь.

Так прошел день, затем другой. Анархисты никак себя не проявляют, но мы продолжаем держать ухо востро. Активность на фронте постоянно возрастает, и мы снова ежедневно совершаем по пять-шесть вылетов. Чувствуются перебои в снабжении патронами и продуктами питания. Я заметил, что майор Хименес каждый раз, когда звонит по телефону, спрашивает о комиссаре.

— Слишком много плохих воззрений у анархистов в голове, — говорю я ему. — Парень он хороший, старательный офицер, но ему не хватает политических знаний, анархисты только портят его.

Я решил, что надо все-таки поговорить с Де ла Toppe еще раз. Тогда ощутимыми стали перебои в снабжении патронами и продуктами питания. Поэтому как-то раз, когда на обед подали плохо сваренную чечевицу без всякой приправы и летчики, уставшие после шести изматывающих воздушных боев, почти не дотронулись до еды, я не выдержал и пошел искать комиссара.

— Послушай меня, комиссар. Сегодня все виновные в этом непростительном проступке получат по заслугам. Немедленно садись в машину и живо доставь мне сюда повара. Он, кажется, тоже анархист, — но дело не во взглядах, в конце-то концов. Вы можете думать себе, что хотите, но летчиков и механиков надо кормить, даже если для этого пришлось бы заставить работать всех членов ФАИ!

Я вижу, как бледный как полотно лейтенант Де ла

Toppe бегом направляется к «Форду» и с пробуксовками срывается с места. Капитан Мартинес вопросительно смотрит на меня, а я беру телефонную трубку и звоню в штаб. Трубку взял адъютант, и, представившись, я попросил дать мне поговорить с майором Хименесом.

— Да, слушаю, что у тебя стряслось? — говорит Хименес.

— Знаете, снова этот кордебалет! В конце концов, надо навести порядок, особенно с питанием.

— А ты с комиссаром говорил?

— Как же, говорил, но план, который мы с вами наметили, никак не получается осуществить, слишком много вылетов в эти дни, а с анархистами я сегодня потолкую. Сейчас комиссар привезет повара, и виновного я строго накажу — поэтому и звоню вам, чтобы предупредить.

— Ты не горячись! Потом пришли его ко мне.

— Хорошо, я доложу! Есть!

Пока я разговаривал с майором Хименесом, вернулся комиссар с поваром, и их растерянный вид заставил меня смягчиться.

— Подумай, — говорю я комиссару. — Этот день мог бы оказаться последним в вашей жизни.

— Извините, товарищ капитан, — отвечает лейтенант дрожащим голосом. — Даю слово, что этого больше не повторится.

— Хорошо! Но помните, что, если подобное случится еще хоть один раз, лучше вам оказаться в этот момент подальше от нашей эскадрильи. Ты только посмотри, — обращаюсь я к лейтенанту, — что сейчас творится в Арагоне и в Каталонии: анархисты развалили все, что попало им под руку, прекратили поставки на фронт, ввели свои законы — одинаковая оплата труда для всех. Ты думаешь, что это справедливо?

— Что справедливо?

— Да то, что инженер, врач, артист или уборщица должны получать поровну.

— Конечно, это правильно: не должно быть ни бедных, ни богатых — все одинаковы!

— Тогда почему анархисты труд женщин оплачивают ниже труда мужчин при равной работе?

— A-а!.. Женщин у нас за людей не считают, их мы тоже будем распределять поровну, как прибыль на предприятиях.

— Ну да, поэтому вы, анархисты, и взялись руководить домами терпимости. Вы только распределяете прибыль между собой, а за ваши ошибки расплачивается народ, фронт и тыл. Вы боретесь против мелких ремесленников, а дружбу держите с крупными предприятиями. Целых двести миллионов песет уже переведены в швейцарские банки вашими руководителями. Как тебе это нравится?

— Этого не может быть, — прерывает меня комиссар. — Дурутти23 бы этого не допустил!

— Дурутти, может, и не допустил бы! Но много у вас таких, как Дурутти?

— Конечно: Фелисияно Бенито, Сиприано Мера...

— А что я тебе говорил — одно, два имени и все... А у нас, у коммунистов, сколько хороших людей. Это Карлос Гарсия Фермин, Северияно Эрреро, Адольфо Лагос, Доминго Хирон, Хосе Фонтана, Леонсио Перейра — танкист 11-й бригады,