Власть и прогресс - Саймон Джонсон

или Южной Италии. Если даже в древности у определенных географических широт существовало цивилизационное преимущество, очень странно считать, что в XVIII веке оно каким-то образом перешло к Британии. От «плодородного полумесяца» до Бирмингема, знаете ли, далековато.

Кроме того, большая часть этих географических характеристик у Британии общая с Китаем. У Китая тоже обширное побережье, на его территории также имеются мощные судоходные реки. Значительная часть страны расположена именно в «счастливых широтах». Но это не помогло китайцам конвертировать поразительные научные достижения в развитие промышленности.

Если не география, то, может быть, культура как-то выделила Англию и затем Британию из ряда прочих европейских стран? Имелись ли у англичан, во всем их разнообразии, какие-то серьезные культурные преимущества – предпринимательская жилка, склонность рисковать, солидарность, что-то еще? Но и это объяснение трудно совместить с тем фактом, что до XVI–XVII веков английское общество ничем особенным из числа своих европейских соседей не выделялось.

Верно, что в конце XVI века бо́льшая часть страны перешла из католичества в протестантизм. В начале XVII века астрономические труды Галилея столкнулись с сопротивлением итальянской католической иерархии, твердо решившей сохранить за собой монополию на истолкование Писания. Исааку Ньютону и его современникам-англичанам, работавшим в конце того же века, тоже приходилось соблюдать осторожность, когда заходила речь о религии, однако они не сталкивались с личными препятствиями или опасностями, исходившими от пережитков средневековой теократии.

Однако и многие другие европейские страны – Скандинавия, Германия, будущая Чехия – приняли протестантизм, однако не стали первопроходцами в развитии новых технологий. А Франция, страна с преобладающим католическим населением, в XVIII веке в общих научных знаниях по меньшей мере ничем не уступала Британии. Она же в начале XIX века быстрее всех прочих перенимала новые технологии. В XIX веке католическая Бавария стала среди германских государств признанным двигателем инноваций и индустриальным центром – и сохраняет эту позицию по сей день. Единственным местом в северо-западной Европе, где ранние технологии выработки текстиля были приняты даже раньше, чем в Британии, стал католический город Брюгге в нынешней Бельгии. Именно Брюгге с XV века славился искуснейшими в Европе прядильщицами и ткачами.

Маловероятно также, что решающую роль здесь сыграли нонконформистские протестантские секты, квакеры и прочие, распространенные на севере Англии. Подобные религиозные верования, разумеется, влияли на мировоззрение и жизненные цели их последователей; но схожие группировки имелись и в других странах, переживших Реформацию, однако на их склонность к индустриализации это не повлияло.

Может быть, Британии повезло с человеческим фактором – в ней сошлись одновременно несколько гениальных предпринимателей? Да, роль личности важна; но столь масштабные преобразования определенно были не под силу горстке энтузиастов. Например, в текстильной промышленности на протяжении XVIII века известны не менее 300 человек, внесших значительные усовершенствования в производственный процесс. Если взглянуть на дело шире, индустриальная революция была бы невозможна без инвестиций тысяч – а может, и десятков тысяч человек, если мы посчитаем всех, кто вкладывал деньги и принимал важные решения в XVIII и начале XIX века.

Природные ресурсы также не были решающим фактором британской индустриализации. Одна из самых влиятельных альтернативных теорий уделяет большое внимание добыче угля. В самом деле, Британия немало выиграла от месторождений как угля, так и высококачественной железной руды, залегающей по соседству с угольными месторождениями в северной и центральной частях Англии. Но это не объясняет критически важную раннюю фазу индустриальной революции, совершавшуюся еще на водяной энергии. Существует исследование, отвечающее на вопрос, какой стала бы британская экономика в 1800 году, если бы Джеймс Уатт не изобрел свой паровой двигатель. Вывод: без паровых моторов уровень развития на 1 января 1801 года был бы достигнут 1 февраля 1801 года – всего на месяц позже!

Уголь и железо стали более важны на второй стадии индустриальной революции, после 1830 года. При этом на первой стадии важнейшим сырьем был хлопок, который в Британии (и вообще почти нигде в Европе) не растет.

Еще одна линия аргументации предлагает нам ряд разнообразных экономических факторов, которые могли сыграть Британии на руку. Самое важное здесь то, что распространение технологий, позволяющих сэкономить на рабочей силе, становится особенно привлекательным при высоких зарплатах – ведь в таком случае оно позволяет сильно снизить стоимость труда. К середине XVIII века в некоторых частях Британии, особенно в Лондоне, заработная плата в самом деле была выше, чем почти во всем остальном мире. Но и в этом Британия не уникальна. Высокими зарплатами отличались и Нидерланды, и коммерчески-ориентированные регионы Франции.

В любом случае, стоимость труда стала скорее дополнительным фактором, чем основной движущей силой британской индустриализации. Рост производительности текстильных мануфактур в самом деле выглядел сказочно: выработка на человека повышалась в 10, даже в 100 раз. Относительно скромные различия в заработной плате между Британией и Францией или Нидерландами едва ли могли определять, кто и когда принимал новые технологии.

Более того, связь между зарплатой и принятием новых технологий возникает там, где стоимость труда относительно высока в сравнении с производительностью. Напротив, если работники трудятся продуктивно, наниматель не будет так стремиться чем-то их заменить. Одна из причин, по которой в Британии XVIII века хорошо платили за труд, состояла в том, что немало работников здесь были высококвалифицированными, прекрасно обученными мастерами своего дела.

Быть может, спусковым крючком британской индустриальной революции стали именно эти мастера-ремесленники или механики? Да, знания и умения людей, подобных Джорджу Стивенсону, сыграли важную роль; но квалификация рабочей силы в целом, по-видимому, тоже не была решающим фактором. Квалифицированные работники с соответствующей высокой производительностью труда встречались в британской экономике нередко, однако не были повсеместно распространены. Один из показателей общего уровня знаний и навыков в стране – грамотность населения. В 1500 году лишь 6 % взрослого населения в Англии умели подписываться своим именем; в 1800 году число грамотных возросло до 53 %. Голландцы по уровню грамотности превосходили англичан и в 1500-х, и в 1800-х годах; бельгийцы в первом случае были немного впереди, во втором немного отстали. Франция и Германия начинали почти с того же уровня, что и Англия, но к 1800 году серьезно отстали – всего 37 и 35 % грамотных соответственно.

Более того, многие прославленные технологии индустриального века вовсе не использовали отточенное веками мастерство ремесленников – напротив, стремились заменить их станками и более дешевым трудом неквалифицированных мужчин, женщин и детей. Известнее всего история о том, как квалифицированных ткачей выгнали на улицу, заменив машинами, что повлекло за собой так называемые бунты луддитов (о них мы подробнее поговорим в следующей главе).

Сельскохозяйственная продукция тоже