Подвиг пермских чекистов - Н. Щербинин

Утро следующего дня вставало мглистое, сырое и тревожное. Чугайнов-старший, проводив сына к Матрене, несмотря на ранний час, больше не ложился. На дворе он задал скотине корма, затем натаскал дров, полную кадку воды. Он часто поглядывал в сторону дороги, прислушивался: не идет ли отчаянный человек Борис Тимофеевич? Нет, не слыхать пока.

В десятом часу вернулся сын. И он сильно забеспокоился: не стряслось ли чего?

А чекиста все нет и нет. Тревога накалялась, даже о завтраке позабыли. Но все обошлось благополучно: в сенях раздались шаги, со скрипом открылась дверь.

— Ну, вот и я.

— Наконец-то. А мы тут...

Был он по пояс в болотной грязи, промок насквозь. Но держался молодцом — улыбался вовсю, глаза сверкали радостью. Значит, все в порядке.

Борис Тимофеевич привел себя в порядок, переоделся.

— Подавай лошадей, Николай Васильевич. Времечко не ждет — уже одиннадцатый. В поселок вот-вот нагрянут переселенцы.

Наскоро перекусив, гости заторопились в путь. На улице было зябко, сыро. Густой туман висел над лугами и полями, косматой наволочью клубился над перелесками. За деревней на скирде громко верещали сороки. На другой клади во все горло каркала ворона.

Едва вышли на дорогу, Борис Тимофеевич спросил:

— Чем закончилась твоя миссия?

— Пока ничего определенного. Овес она приняла со слезами, благодарила. Надо сказать, кто-то сердобольный уже побывал у ней, притащил мешок охвостья. И все-таки нужда неописуемая. Детишки, что голодные волчата, — худющие, рваные. Когда увидели хлебушко, так и набросились: «Дай, дай...»

— О детдоме разговор был?

— Был. Выслушала меня, пригорюнилась. Но ничего не сказала. Я велел с младшими денька через три прийти в село.

Борис Тимофеевич затормошил коня, пустил вскачь. Побежали назад придорожные деревца, замелькали телеграфные столбы. Более четверти часа скакали вершники молча, торопились вперед.

У темного лесного родника Сия напоили коней, перевели дух и снова вскачь.

— В Чураках будем останавливаться? — спросил Чугайнов.

Борис Тимофеевич головой помотал:

— Думаю, не стоит. В селе у меня полно друзей. Начнутся расспросы, то да се, немало времени потеряем. Остановимся на обратном пути, побуду на родине, побеседую с земляками.

Родина! Детство!

Уже около полутора десятка лет прошло, как Боталов покинул Чураки, а будто вчера все было: и учеба в местной народной шкале, где учительствовал отец, и грибные вылазки в лес, и отчаянные ребячьи драки. Все было.

— Рассказывают, после чураковской школы ты в Чердыни учился? — спросил вдруг Николай Васильевич.

Очнулся Борис Тимофеевич, плечами дернул.

— Учился. В реальном училище. Там и революцию встретил, и гражданскую войну. Не успел я учебы завершить, Колчак помешал. Взяли белые городок в девятнадцатом, сразу же сцапали меня: кто-то донес, что брат после революции был военным комиссаром в Косе, а отец и сестра сочувствовали большевикам. Сам я в ту пору состоял в юношеской организации «Интернационал молодежи». Вот и понравился я белякам. «На коммуниста выучился, чучело? — спрашивают. — Так, так. Жди своего часа в кутузке. Ужо повесим на осине». Но что-то у них не сработало, не повесили. Четверо суток продержали в клоповнике и выпустили под расписку о невыезде. Да я и не стал ждать, когда снова заберут: при помощи добрых людей добрался до деревушки Савино Юсьвинской волости, на родину отца, где жила моя мать. Через полгода записался я в комсомол, учился в Кудымкаре в школе второй ступени. А после работал в Юсьвинском райкоме комсомола, вступил в партию.

За разговором и не заметили, как до Чураков доехали. Отсюда до Усть-Коколя уже рукой подать, километров двенадцать будет, не больше.

Все чаще и чаще встречались прогалины, сплошные вырубки. На них стояли, источая острый скипидарный запах, длинные поленницы дров — верный признак того, что впереди близко деревня. У одного холмика дорога круто повернула влево, лес неожиданно расступился, впереди блеснуло поле. Метрах в трехстах, чуть ли не вплотную прижавшись к лесу, ссутулилась деревушка Киев.

На западной стороне тянулись, чередуясь, небольшие поля, сплошь уставленные суслонами. На некоторых полях копошились жнецы, у лесочков-сколков дымили костры — там деревенские ребятишки, верно, пекли картошку. У самой деревни стояла приземистая рига, покрытая соломой, в ней стрекотала ручная молотилка. От риги несло приторно-сладким солодовым запахом: в овине сушился хлеб.

А сама деревня была пустынна. По случаю пасмурного дня, что ли, у домов не играли детишки, не базланили петухи, не брехали собаки. Подъезжая к околице, Николай Васильевич вдруг круто остановил коня, глянул на товарища:

— Мужички... Кто такие? Один-то на Ярашку похож...

Выйдя из-за угла старого дома, быстрыми шагами спускались вниз по улице два мужика. Борис Тимофеевич впился взглядом им в спины, что-то припоминая, хмурил брови. Мужики показались подозрительными. Привстав на стременах, он пригляделся зорче и удивился:

— Ярашко и есть! Ишь, руками размахивает.

Герасима Степановича Федосеева, прозванного Ярашкой, Боталов знал хорошо: он был чураковский, когда-то жил по соседству. И уже тогда отличался одним — беззастенчиво брал все, что лежало близко. Сперва крал мелкие вещи: салазки у сверстников, лыжи... Затем навострился тягать у соседей чересседельники, седелки, уздечки, топоры. Дальше — больше. То овцу у соседа в лесу зарежет, то замок снимет с амбара и муки унесет. Его много раз ловили с поличным, и всякий раз мужики колотили смертным боем. Бывало, неделями лежал пластом, но, оклемавшись, опять брался за старое. Так и проводил времечко: то в Косс, в арестантском помещении, то в тюрьме. А как загуляли в лесах бандиты, он сразу же нашел приют у них.

Всадники узнали и второго мужика. Это был административно высланный Медведев, недавно убежавший из арестантского помещения.

— Ах, наглецы! — возмутился Николай Васильевич. — Разгуливают по деревне среди бела дня. Без ружей, кажется?

— Без ружей, — ответил Боталов. — Возьмем обоих.

В это время Ярашко и Медведев одновременно оглянулись назад и, увидев всадников, от неожиданности чуть не присели на месте, несколько секунд стояли не шевелясь. Но вмиг оценили положение и тотчас пустились наутек. Бежали прытко. Поравнявшись с крайним домом, они еще раз оглянулись и юркнули в сени. Борис Тимофеезич пустил коня в галоп.

— Быстрее ступай на зады, за двор! — крикнул он Чугайнову. — Не пускай к лесу. В случае чего — стреляй!

Чугайнов, не мешкая, побежал за двор. А Борис Тимофеевич, спрыгнув с коня, поднялся на крыльцо, сильным ударом сапога толкнул дверь. В сенях было темно. На ощупь он добрался до двери в избу, нашарил скобу. Дверь подалась легко. В избе был полумрак.