Подвиг пермских чекистов - Н. Щербинин

Пока он ставил лошадей в конюшню, сходил на колхозный двор за сеном и овсом, стемнело окончательно. С полей вернулись люди, перестали скрипеть телеги, успокоились стаи ворон. Природа вроде бы замерла.

В избе на столе горела керосиновая лампа со сломанным стеклом. Согбенная старуха, поклонившись сыну и Борису Тимофеевичу, молча расстелила скатерть, поставила на стол жаровню с «гулеваном», нарезала хлебушка.

— Из нового урожая, — пояснил старик.

— Вот мы сейчас и попробуем свежего хлеба, — произнес Борис Тимофеевич, улыбаясь. — И с петухом расправимся запросто.

За столом говорили о жизни, о сегодняшних делах. Старик рассказывал, что народ работает от темна до темна, быстро привык к коллективному труду, чувствует себя в колхозе полным хозяином. Но пока случаются и казусы. Вот Левонтин Васька, мужик в годах, а каждое утро ходит на конный двор, чтобы лично убедиться, здорова ли его Рыжуха, сыта ли. Вздыхает всякий раз, жалеет кобылу.

— Привыкнет, — утешил Борис Тимофеевич. — Конечно, тяжело. Ведь лошадь в хозяйстве была кормилицей в полном смысле слова. Василия можно понять.

— Сабан Прокоп, говорят, тоже по утрам на конный двор бегал, целовал своего коня в губы, а потом угнал к цыганам, — вмешался в разговор Николай Васильевич. — Как бы и этот...

— Ну, Ваську с Прокопом не сравнишь. Серьезный мужик, — перебил сына отец. — Нет, не сравнишь. Тот самодур был, без винта в голове. А Васька крепко берется за колхоз, лучше всех робит. Прокоп...

— Он что, кулаком был? — спросил Боталов.

— Какое там! Отец его коновалил, справно жил. А когда помер, сынок-то и закуролесил: я да я. Поперешным оказался, с дерьмовым характером, вскорости порешил отцовское добришко, обеднял, как тот соколик. И вот украл коня, пропил. Ну да и ладно бы с годик за решеткой, глядишь, вернулся бы к семье. Так он, подлый, к Кураю, в разбой ударился.

— Говорят, семья сильно бедствует?

— Еще бы. Детей четверо. Кормить надо. Старшие, оно, пожалуй, уже работники, а младшие... Плохо дело у Матрены. Народ ее не любит: бандитская жена. Бандиты, известно, всем осточертели, хуже волков. Вот и мыкает горюшко баба, хотя и не виновата.

— И дети не виноваты, — вставила старушка.

— Дети не виноваты, — поддержал ее Борис Тимофеевич. — И помочь надо этой бедной семье. Надо переправить эту семью в другое место, здесь житья ей не будет. Вот поговорю с комендантом поселка Усть-Коколь, подскажу, пусть примет Матрену сторожихой, что ли. Или на кухню посудомойкой. Старших детей надо отдать в учение куда-нибудь. А младших, если мать не в состоянии прокормить, следует отдать в детдом.

— Это дело было бы, — согласился старик-хозяин.

Когда вышли из-за стола, Борис Тимофеевич сказал Чугайнову-младшему:

— Рано утром сходи к Матрене, обследуй все. И насчет детдома узнай ее согласие. В общем, так... Ясно?

— Ясно, конечно.

— И еще вот что: тот овес, что принесли для коней, отнесите Матрене. В случае чего сошлешься на меня.

Хозяин между тем завернул козью ножку, задымил у порога. Желая продолжить разговор, обратился к гостю:

— Сказывают, опять бандита словили. Ходил третьего дни кум Данько в село. Вели, сказывает, бандита по главной улице. Поди, уж самого Курая?

Борис Тимофеевич простодушно усмехнулся, тряхнул мягкими пушистыми волосами.

— Поймали одного, отец. Но пока что не самого оборотня.

— А ты расскажи, занятно слушать.

Позавчера по главной улице Косы верховой милиционер Никита Попов действительно конвоировал пойманного бандита. Был беглец грязный, обросший, одетый во все с чужого плеча — награбленное. Могучий и злобный, он и сейчас внушал страх.

Рассказывать о своих схватках с бандитами Боталов не любил, считал, что хвастать нечем: ловились пока одни сморчки, Курай — этот злой дух — не попадался. Не стал бы чекист и о последнем эпизоде распространяться, да хозяин сильно настаивал — говори. Старика полагалось уважить. Боталов, не вдаваясь в подробности, рассказал:

— Взяли мы его в глухой деревне Пыдосово, куда вышел на разбой прямо посреди бела дня. Действовал раскулаченный дьявол нагло, был уверен в безнаказанности. На виду у деревенских баб спалил скирду в семь промежков, забрал у одной хозяйки кринку с маслом, набил котомку хлебом. Видит, что народишко боится его, распетушился вконец — залез еще и во двор, чтоб овцу придушить. Но мы с Никитой Поповым уже скакали из села Бачманово на дым горевшей скирды. И подоспели к сроку. Народ галдит, детишки плачут. Шум стоит: бандит с ружьем разбойничает. Мы с Поповым бегом во двор, команду дали: «Выходи, бросай оружие!» А он, выродок, дверь хлева распахнул, ружье выставил: «Разбегайсь, стрелять буду!» Бабы врассыпную, мужики тоже притаились. Я подмигнул Никите, показал на свою фуражку. Он головой мотнул: мол, понял. И тут же достал из-под стрехи длинные вилы, те самые, которыми снопы на скирду подают, снял с головы одного мужика малахай, поддел его острыми вилами и давай ту шапку осторожно вдоль стены к дверям хлевушки толкать. Тихонько толкал, притаившись, и — раз! — выставил шапчонку в дверной проем. Видит бандит: чья-то голова сунулась, бабахнул — от малахая одни клочья полетели. А я наготове был, в ту же секунду бросился в хлев, смял стервеца.

— Здорово! И не страшно было? А если бы он ножом?

— Не успел бы, расчет тонкий был, да и раздумывать в таких случаях нам не приходится.

Борис Тимофеевич, махнув рукой, неожиданно спросил:

— Пимокат-шерстобит мне нужен, тот, подслеповатый, убогий, как его... Васько Митрий вроде бы. В ваших краях в эти дни не бродил?

— Бродил, бродил! — оживился хозяин. — Шерсть, сколь было в деревне, бил, несколько пар валенок скатал. Заходил и ко мне. Тоже работу спрашивал. Разговаривали дивно время. Я, помню, еще спрашивал, мол, не страшно тебе по лесным тропам бродить? Ведь бандиты кругом. А он рукой машет: «У них свои заботы, у меня свои. Да и Курай давнишний мой знакомый. Еще у отца евонного, богатея пуксибского, месяцами живал — валенки катал, сукно на зипуны выделывал. Нет, не трогает меня Курай».

— Куда он из вашей деревни подался?

— Старикашка-то? На Гришкинскую сторону собирался.

Борис Тимофеевич брови нахмурил, приуныл.

— Далеконько чесанул. Да что делать? Придется и мне туда. Зима на носу. Валенки скатать загодя бы.

Хозяин козью ножку рассыпал, застыл в удивлении.

— В такую даль, на ночь глядя?

— Надо идти. Дело важное, — твердо сказал чекист.

Он накинул заместо шинели хозяйский дождевик, натянул на голову старенький малахай и вышел. Хозяин выглянул в окно. Там сгустилась сатанинская темень, хоть глаз выколи. Человека будто и не бывало, сразу утонул в ней, растворился.