Подвиг пермских чекистов - Н. Щербинин

И посему торопился разделаться с Афониным-старшим.

Впрочем, была еще одна причина.

Уж очень ему хотелось отметить свое тридцатилетие дома, в кругу семьи. Оно у него будет скоро, через несколько дней — накануне Нового года.

Он устроит настоящий праздник! Обещали приехать из деревни мать с отцом, может, из братьев и сестер кто пожалует. Павел всегда рад гостям. Доброму человеку в его доме никогда не было отказа — и накормит, и напоит, и спать на лучшем месте уложит. Павел с детства воспитан приветливости да доброте. Зная, какой ценой достается хлеб трудящемуся человеку (батрачил он с десяти лет), Павел, однако, считал жадность позором. Он не мог себе представить такого положения, чтобы бедняк бедняку, пролетарий пролетарию не протянул руку помощи. Сколько раз, бывало, Павел последним делился даже с людьми вовсе незнакомыми! Сколько людей делилось последним с ним, тоже незнакомым. Взять вот эти месяцы скитания. В какую бы деревню, в какой бы хутор ни заходили они, нигде и никто не отказывал им в куске хлеба, в миске горячих щей.

Ни разу Павел не отмечал как следует свой день рождения. Все недосуг, все некогда, а порой просто забывал про него, вспоминал задним числом. А тридцатилетие уж он отметит! Во-первых, он заодно и свое возвращение отпразднует, во-вторых, не просто возвращение, а успешное, благополучное выполнение важного задания. Иного конца, кроме успешного, он и в мыслях не допускал. Остался ведь один Афонин-старший. Только бы Конюхов со своей раненой рукой не подкачал...

Павел неожиданно споткнулся о выгнувшийся змеей корень ели, чуть не упал. Выругался про себя: «Фу, черт! Что это я, как сонный иду, под ногами ничего не вижу?»

И тут в глубине леса он заметил охотничью избушку. И человека возле нее. Одет он был в белый полушубок, сидел у дверей, покуривая.

Треск сучьев под ногами Павла заставил человека насторожиться.

Власов мигом спрятался за деревом. Посмотрел по сторонам. Слева, метрах в тридцати, и чуть сзади шел милиционер Конюхов, он не выпускал из вида Павла и тоже притаился за елью.

А где же лесник Боталов? Он должен быть справа. Но, видимо, увлекся ходьбой, ушел вперед. Как бы не напоролся...

Тех секунд, которые Власов потратил на поиски товарищей, хватило незнакомцу, чтобы исчезнуть из зоны видимости. «Неужто сбежал?» — похолодело внутри у Павла.

Прячась за деревьями, он стал приближаться к избушке.

В какое-то мгновение он заметил за углом избушки уголок воротника и не целясь выстрелил.

А сам снова спрятался за толстой елью.

Власов не предполагал, что мог попасть в Афонина. В том, что они наскочили на Афонина, Павел почему-то не сомневался. Эта неожиданная встреча, это ощущение близкой развязки придали ему сил и разумной отчаянности.

Но вот раздался выстрел, несколько мелких щепок от ужаленной пулей ели впилось в лицо Павла.

Павел не слышал слов стрелявшего: «Мазила... Теперь мне — конец...» Он сделал знак рукой в глубь леса:

— Ребята, заходи сзади! Теперь он — наш...

И продолжал внимательно наблюдать за избушкой.

Несколько минут прошло в напряженном ожидании. И тут раздался выстрел.

«Ружейный», — определил Павел. Значит, стрелял Боталов.

Павел сделал несколько прыжков к избушке. И увидел: возле нее корчился Афонин, белый полушубок его был вымазан кровью. Из леса, навстречу Власову, бежал Боталов, крича:

— Хорош!.. Сколько веревочке ни виться...

Да, это был Афонин — его опознали в ближайшей деревне.

...Свое тридцатилетие Власов скромно отпраздновал в тихой заснеженной Чердыни.

Сотни больших и малых дел прошли через руки Павла Ивановича Власова. Одни вскоре забывались, другие держались в памяти дольше, но все равно со временем выветривались, растаивали, словно льдинки на солнце. Были — и нету.

А вот «дело Тивуртия», самое значительное после операции по уничтожению банды братьев Афониных, запомнилось. Почему? Да, видно, очень уж оно необычным было. Деликатным. И во многом поучительным.

После Чердыни Власов успел поработать в Ирбите, Уинском, а когда образовалась Пермская область, его перевели в областное управление НКВД. В марте тридцать девятого года это случилось.

А «дело Тивуртия» началось в сентябре того же года.

Предыстория его такова.

В начале тридцатых годов на территории Кировской области развила бурную деятельность секта истинно православных христиан. Возглавлял ее ярый враг советского строя, бывший белогвардеец Пермяков. Члены секты находились на нелегальном положении, не признавали Советскую власть, отказывались от получения документов, вели активную антисоветскую агитацию: призывали не участвовать в государственных мероприятиях, отговаривали молодежь от службы в Красной Армии, от общественного труда.

Секта к тому же была изуверской. Пермяков и его верный помощник Тивуртий Накоряков всячески терроризировали членов секты, принуждали их к массовым самоумерщвлениям, совершали насилия над женщинами и несовершеннолетними детьми.

Изуверству Пермякова и Накорякова, казалось, не было предела. Жертву, доведенную в своей вере до фанатизма, они обычно заставляли голодать до десяти дней, затем истощенного, обессилевшего физически и нравственно человека принуждали к самоубийству. Методы — самые разные: сожжение, утопление в прорубях рек, болот, отравление ядами. Своим жертвам главари секты обещали после смерти «мученический венец и вечное блаженство на небе».

Сколько их, обманутых религиозным невежеством людей, вот так ушло из жизни!

Естественно, мириться с деятельностью изуверов было невозможно, и главари кировского придела секты были справедливо осуждены.

На том процессе не раз подчеркивалось, что Советская власть не выступает против религии в принципе, наоборот, она гарантирует свободу совести. И верующие, и атеисты в нашем государстве пользуются одинаковыми правами. Но никому не дозволено, ссылаясь на свои религиозные воззрения, заниматься противоправной деятельностью.

Отбыв наказание, Тивуртий Накоряков (кстати, мирское имя его — Алексей; все члены секты отказывались от обычных имен) поселился в Перми, не думая, однако, прекращать прежние связи, прежние занятия. Вслед за ним потянулись и активисты секты: Анифаиса Капаева, сестры Феофила, Аглаида, Пелагея Антоновы (обратите внимание на имена!), Христофор Хитрин, Хотинья Мосягина, Ефимья Скворцова... Живя без прописки, без документов, они организовали пермский придел секты и приступили к пропаганде своих идей, вовлечению в секту новых членов. Их щупальцы протянулись довольно далеко: в Верещагинский, Ильинский, Оханский, Очерский, Кунгурский, Большесосновский районы, в некоторые районы Свердловской области.