Цвет убегающей собаки - Ричард Гуинн

Поначалу оба они, и Поннеф, и Нурия, лишь молча смотрели на него.

— А это действительно вас интересует? — сказал наконец Поннеф. — В таком случае не лучше ли вам найти какое-нибудь, способствующее спокойным размышлениям место да самому попытаться найти ответ на этот вопрос?

Говорил Поннеф так, словно отвечал усомнившемуся в догматах веры. Точь-в-точь как священник, подумал Лукас. И эта мысль натолкнула его на страшное подозрение. Он вспомнил рассказ о священнике в женской гимназии, где училась Нурия. Может, все это просто выдумка? Может, сам Поннеф все подстроил? Сам воспитал ее как «свою маленькую еретичку»? А потом стал ее ментором, а в какой-то момент и любовником?

Зако грубо схватил его за руку и вывел из кабинета. На пороге Лукас обернулся и посмотрел на Нурию. Она вновь уперлась взглядом в пол. Ле Шинуа, поджидавший снаружи, взял его за другую руку и слегка пнул в пах. Лукас перегнулся пополам, и двое громил потащили его вниз по лестнице, ведущей в подвальное помещение. Дверь закрылась. Он услышал, как эти двое о чем-то переговариваются, затем наступила тишина.

Глава 15

В одиночке

— Итак, вас заткнули в какую-то дыру? — полувопросительно, полуутвердительно заметил Игбар Зофф. — Одиночка, железные кандалы, что еще? — Он пошарил по карманам в поисках сигарет.

Я бросил ему свою пачку.

— Темница, где всякая дрянь ползает? — недоверчиво спросил Шон. — Повествование плавно переходит от готической фантазии к «Графу Монте-Кристо».

— Вот именно. Лукас и сам дрянь, — откликнулся я. — Затянуться еще не осталось?

— Мандрагора, марципан, мескалин, — продекламировал Игбар со своего ложа в гамаке.

— В таком случае мескалин, конечно.

— Прошу. — Шон извлек из внутреннего кармана куртки небольшой пакет.

— О Господи, — простонала Сьюзи. — Ну и как ему после этой гадости сосредоточиться на рассказе?

— Привилегия рассказчика, — возразил Игбар. — К тому же это старинная кельтская традиция. Уж вам-то должно быть хорошо известно, мисс Провидица. Накормишь барда — услышишь песню.

— Есть у меня одна баллада про леших и гоблинов, — проговорил Шон, протягивая мне туго свернутую сигаретку в фольге.

— Не баллада у тебя, а болячка, — фыркнула Сьюзи.

— Знаете, по зрелом размышлении я решил, что если уж травиться, то тем, чем травились предки, — высказался я.

— Мудро, — живо откликнулась Сьюзи. — Убери эту штуку, Шон. Не знаю, как вы, а я предпочитаю слушать рассказ, а не сражаться с крокодилом.

Шон послушно вернул мескалин на место.

— Кости, — проговорил Игбар.

— Что?

— Кости твоих пращуров, — повторил Игбар, явно претендуя на то, чтобы последнее слово осталось за ним. — Заключительные слова одной турецкой притчи. В которой повествователь грозится согрешить со всеми членами семьи своего собеседника, включая кости пращуров.

— Боже, какая безвкусица, — проворчал Шон.

Солнце скатилось за высокие дома в западной части города. Сьюзи натянула свитер и поудобнее уселась на подушках. Евгения пристально смотрела на меня, явно не желая поддерживать шутливого тона. Кажется, целиком погрузилась в собственные мысли. Она терпима, ее все интересует, но так просто с пути не собьешь.

— Продолжай, — повернулась Евгения ко мне.

В камере было совершенно темно, хоть глаз выколи. Не успев рассмотреть помещения при наружном свете — дверь закрылась, едва его втолкнули сюда, — Лукас попытался сориентироваться на ощупь. Он двинулся вдоль каменной стены, используя вместо глаз пальцы, задержался в каждом из четырех углов, дошел до дверного проема, вернувшись, таким образом, к тому месту, где Ле Шинуа толкнул его. Тут Лукас вспомнил, что в кармане у него есть зажигалка, да и несколько сигарет в пачке осталось. Щелк — и вокруг стало светлее. Лукас огляделся. Он находился в небольшой и абсолютно пустой комнате. В верхнюю нишу стены напротив была вделана металлическая решетка, ячейки которой, каждая всего несколько дюймов в ширину, служили отверстиями, через которые в камеру проникает воздух. Решетка помещалась прямо под невысоким потолком и могла задвигаться при помощи скользящей металлической панели, закрепленной в дальней ее части.

Колеблющееся пламя дешевой зажигалки обожгло пальцы. Он снова оказался в темноте, и перед глазами его сразу заплясали загадочные разноцветные фигуры. Наверное, это помещение Поннеф специально для меня приготовил, подумалось Лукасу. Если принять во внимание склонность хозяина к аллегориям, пустое помещение должно, видимо, символизировать внутреннюю опустошенность Лукаса. Он уже не считал, что Поннеф хоть в чем-нибудь полагается на волю случая. Все у него рассчитано, исполнено внутреннего значения, все со всем перекликается. И насчет Лукаса у него наверняка были далеко идущие планы задолго до того, как тот познакомился с Нурией.

Шпион. Лукас понимал, почему Поннеф назвал его так. Не говоря уже о попытке подслушать, о чем шепчутся за закрытыми дверями Поннеф и Нурия, он уже много недель держится особняком от остальных насельников Убежища, не желая помочь Поннефу в попытках оживить его «память». Но вскоре Лукас убедился, что он в глазах Поннефа шпион особого рода.

Лукас опустился на каменный пол, привалившись спиной к сырой и холодной стене. На нем были только джинсы, безрукавка и сандалии. Дрожащей рукой Лукас нащупал в кармане пачку сигарет, извлек одну на ощупь и закурил. Он глубоко затянулся, благодаря судьбу хоть за эту маленькую радость да за слабое желтое мерцание огонька, освещающего его мрачное узилище.

Несколько часов Лукас пестовал нарастающую в нем ненависть к Поннефу, пламенеющую и яростную. До той поры он не давал ей воли, надеясь, что по природе своей Поннеф не может быть таким уж испорченным, особенно если действительно исповедует катаризм с его покоем и внутренней гармонией.

Теперь Лукас пришел к убеждению, что Поннеф — это католический священник, лишенный сана. Не исключено, что Нурия просто его ранняя жертва, причем не в одном только смысле. Иное дело, как такой человек мог сохранить свое влияние на почти тридцатилетнюю женщину?

Сигарета скользнула между пальцами. Он выплюнул окурок на пол, прижав обожженное место губами.

Часы тянулись, будто столетия. Лукас знал, что в одиночке, особенно в темноте, узники теряют ориентацию и представление о времени. Сквозь стены снаружи не проникало ни звука. Ярость постепенно сменилась тоской и отчаянием. Его обвели вокруг пальца. Гордость и самолюбие заставили Лукаса закрыть глаза на многое в отношениях с Нурией, на то, что сейчас кажется таким очевидным. Впрочем, с самого начала было ясно, что за ними следят; только почему-то из них двоих лишь он заговаривал об этом, Нурия же ни разу. На вопросы Лукаса об открытке, читательнице Кьеркегора и людях крыши она отвечала с откровенным равнодушием. И лишь внезапное и столь драматическое появление ведьмы в Ситжесе вывело Нурию из себя. Но разговаривать на эту тему она отказалась.