Цвет убегающей собаки - Ричард Гуинн

— Да, но с работой-то как быть? И дом требует ухода. Не может же человек просто так взять да исчезнуть.

— Все в порядке. Я уже звонила на работу. Андре одолжил свой мобильник. Беру отгулы. Ты ведь тоже говорил, что собираешься отдохнуть недельку.

— Ты уже…

Он был по-настоящему задет. Получается, Нурия, даже не поговорив с ним, все решила сама, будучи уверенной, что в конце концов он уступит, во всяком случае, согласится задержаться в Убежище. И разумеется, в этом отношении она права. Одну ее он здесь все равно не оставит, разве что полицию приведет. Приведет-то приведет, но что сказать полицейским? Что двадцатисемилетнюю женщину похитили, но она счастлива остаться с похитителями? Да его на смех поднимут.

Лукас насупился.

— Слушай, — пожав плечами, продолжала Нурия. — Ну почему хотя бы не посмотреть, что здесь происходит? Наверняка они не только реинкарнацией катаров озабочены. Должна быть идея, крупный замысел. Даже если ты не веришь в реинкарнацию, все равно не можешь не признать, что ситуация необычная. И кто знает, а ну как ты рискуешь упустить шанс сделать глоток этого воздуха мучеников.

Последнее замечание Лукас пропустил мимо ушей, только отметил про себя, что мученичество — предмет особых забот катаров.

— Может, ты и права, — в конце концов выговорил он. Впрочем, втайне Лукас лелеял иные планы. — Пожалуй, и впрямь можно немного задержаться. На работе договорюсь, по сути — я и так уже вольная птица. А выяснить, что за бес подталкивает Поннефа под локоток, на самом деле интересно.

В течение ближайших дней Лукас убедился, что Поннефу, несмотря на обаяние, была в немалой степени свойственна мания величия. Ни на секунду не оставлял он без своей опеки жизнь общины. Каждый следовал в своем поведении его указаниям. Правда, в конце дня собирался (под председательством Поннефа) так называемый совет, на котором всех призывали поделиться своими соображениями касательно повседневной жизни Убежища, а то и претензии заявить. Но как правило, касались они мелочей, о которых и говорить-то не стоит.

К концу первой недели могло создаться впечатление, что и Лукас с Нурией вполне вписались в общий круг. Оба отправили своим барселонским хозяевам заявления о продолжительном отпуске. Как ни странно, Лукас, несмотря на свою прежнюю, весьма беспокойную жизнь, быстро проникся духом Убежища, и хотя сам Поннеф у него по-прежнему вызывал серьезнейшие сомнения, энтузиазм Нурии, напротив, весьма заражал. Лукас все острее переживал радостное чувство разрыва с заботами материального мира потребления. К тому же катаризм не предъявлял своим последователям особых требований по части ритуалов и церемониала. Как таковой он представлял собой простую и бесхитростную веру, исключающую буквальное представление об Иисусе Христе как воплощенном Боге-Сыне. Но Поннеф пытался навязать ее как высшую мудрость человечества, и это весьма раздражало Лукаса.

Впоследствии он даже самому себе не мог толком объяснить, каким образом удалось ему так легко примириться с примитивным и самообманным стилем общинной жизни. Впрочем, два фактора он все же выделял: непреодолимую страсть к Нурии, которая, как он в конце концов решил, стала итогом его любви к ней в прошлой жизни, и личный магнетизм Поннефа. Сколь ни пытался Лукас возненавидеть его, понимая цену его разглагольствованиям и доморощенной философии, человек этот подавлял его волю, как и волю остальных обитателей Убежища. Чувства, которые Лукас испытывал к Поннефу, ввергали его в бездну сомнений и крайней неопределенности.

Повседневная жизнь в Убежище протекала просто и рутинно. В шесть утра — самодеятельная молитва и медитации, затем завтрак. Потом встреча с Поннефом, который, обращаясь к членам общины, нередко опирался на текст Евангелия от Иоанна. Далее — утренние часы работы, прежде всего пахота и уход за животными. В полдень — обед с последующим отдыхом и вновь физическим трудом либо специальными «упражнениями души». Завершался день собранием общины, ужином и вечерней молитвой.

Во главе общины стоял Поннеф, бесспорный вожак и владелец земли. Из четверых «помощников» двое, Зако и Ле Шинуа, говорили только по-французски и выглядели так, будто их подобрали где-нибудь в доках Марселя: угрюмые громилы с татуировкой по всему телу, сам вид которых был явно чужероден мирному климату общины. Кроме них, в ближайшее окружение Поннефа входили двое бродяг-испанцев — Франсиско, тот самый безносый тип, что участвовал в похищении Лукаса, и одноглазый гигант Эль Туэрто. Эти четверо не участвовали в общих молитвах и не занимались повседневными делами общины, разве что отдельные поручения выполняли. Они состояли исключительно при Поннефе, каждодневно уезжая куда-то по двое на большом фургоне — том самом, что доставил в Убежище Лукаса и Нурию — либо на одном из двух имеющихся у Поннефа «лендроверов». Лукас сразу обратил внимание, что ключ всегда остается в замке зажигания, так что заявление Поннефа, будто они с Нурией в любой момент могут оставить это место, было, видно, не пустой болтовней.

В круг Избранных входили также любительница Кьеркегора Марта и ее катарский «муж» Рафаэль, маленький, беспокойный итальянец из Ломбардии с загнанным взглядом, какой бывает либо у людей полностью самоотреченных, либо у онанистов — Лукас так и не решил, к какой категории отнести Рафаэля. Эти двое были помощниками Поннефа в делах духовных. В их задачу входило проведение молитв по будням и повседневная духовная помощь пастве.

Центр общины — зал «совета». Это была большая комната, занимающая весь нижний этаж одного из главных зданий. Пол выстлан соломенными матрасами и покрыт подушками для молитвы. Катары не признавали символики креста, полагая его безбожной выдумкой человека, потому в зале не было ни распятий, ни икон. Во время молитвы Поннеф, Марта либо Рафаэль выступали вперед или становились на колени, окруженные полукольцом верующих. Никакой мебели, никаких музыкальных инструментов. Никто не пел гимнов или псалмов, люди просто монотонно произносили слова молитвы.

Иное дело — собрания, или, как их называл Поннеф, «посиделки». Он не забыл сообщить, что эта община — не единственная. Есть еще объединения переживших реинкарнацию катаров. Говорил, что «движение» набирает силу повсюду, хотя конкретных географических точек не называл. Подчеркивал также уникальную роль, которую предстоит сыграть новому катаризму в деле избавления от материализма и «культуры идолов».

Дефицит четкой структуры движения, отсутствие евангелической системы, а также инструментов распространения евангелия от катаров противоречили концепции создания всемирной религии, но такими вопросами, кажется, никто не задавался. Получалось, что надежда на возникновение всемирного братства, разделяющего катарские убеждения, базировалась исключительно на существовании этого микрокосма — Убежища в Пиренеях. Когда Лукас поделился своими сомнениями с Нурией, она лишь пожала плечами, заметив, что, когда придет время, Андре наверняка предоставит своим Избранным все, что необходимо, а от них, как от верующих по определению, Нурия специально это подчеркнула, требуется только одно: вера. Лукаса поразило, как может Нурия, с ее острым, скептическим умом, столь слепо верить всему, что ей говорят. То есть Нурия, какой он знал ее в Барселоне.