Дети Везувия. Публицистика и поэзия итальянского периода - Николай Александрович Добролюбов

и объяснил, что так как они сидят здесь для поверки выборов, то он считал своим долгом следить по возможности за правильностью каждого из докладываемых выборов. На эту реплику тоже отвечали усмешкой…

Видя, что поверка выборов нескончаема, я стал помышлять, как бы удрать из Турина, потому что это город решительно без ресурсов для иностранца. Улицы ровные-ровные, без малейшего загиба, так что в каждый перекресток глядятся четыре конца города; дома – все похожие один на другой, точно казармы; огромные четырехугольные пустые площади – всё это наводит тоску, которую и разогнать нечем. Ни замечательных галерей, ни зданий, ни окрестностей, ни мест публичных собраний, ни даже кабинета для чтения – ничего нет. То есть, если хотите, есть всё; но в один день вы исчерпаете все удовольствия Турина, и назавтра уж не захотите к ним возвратиться. Вас поведут, пожалуй, и в картинную галерею, где страж ее с благоговейным замиранием голоса скажет вам, остановись пред картиною какого-нибудь Гавденцио Феррари[354]: «Piemontese!»[355]Покажут и музей древностей, в котором есть диковинки вроде сфинксов, мумий и этрусских ваз. Потащут посмотреть и вооружения разных принцев Савойского дома, и святое полотенце[356], и Аронский манускрипт творения «О подражании Христу»[357], замечательный уж не знаю чем. Но мало таких счастливых характеров, для которых могли бы усладить жизнь подобные достопримечательности. Я не принадлежу к их числу. Поэтому, промаявшись в Турине дней пять, я решился съездить, пока идет поверка выборов, в Милан и Венецию.

Не знаю, что было в парламенте от 12 до 14 марта: всё это время я имел слабые сведения о туринских делах. В Венеции даже совсем ничего не знал, потому что туда не пропускается ни одного итальянского журнала – ни министерских, ни либеральной оппозиции, ни даже клерикальных. Из французских допущены «Debats» и «Independance»[358], но с некоторыми ограничениями: считают, что доходит до читателей в Венеции из трех нумеров два, круглым счетом. При мне как раз дна дня сряду «Debats» не появлялось, кажется, по причине речи принца Наполеона[359]. После читал я в одном журнале, что в парламенте, между прочим, был вопрос о том, считать ли избираемым такого члена, который имеет два места: одно, исключающее его из выборов, а другое, допускающее избираемость? Писали даже, что вопрос решен был утвердительно, но я этому не совсем доверяю, – не потому, что это совершенно бессмысленно (это бы ничего), а потому, что в «Opinione» была статья в противном духе. В той же статье, впрочем, упоминается, что прежде так именно и решалось: если по одной должности человек получает жалованье и не может быть избран, но по другой – может (в законе есть оговорка для некоторых, например профессоров, министров и пр.), то избрание утверждалось.

Пропустив интересные прения об этом предмете, я, конечно, много потерял; зато вознагражден был с избытком в заседание 14 марта.

Я был в Милане, и так мне было там хорошо, что хоть бы век остаться. На этот раз я нарочно пропускаю рассказ о моей поездке в Милан и Венецию, чтобы не увлечься свежими впечатлениями и не сбиться с толку. Скажу одно – что Милан, как чисто провинциальный город, с ума сходил от торжества, которое приготовлялось для Италии 14 марта, день рождения Виктора-Эммануила и провозглашения нового Итальянского королевства. Дума сочиняла воззвание к гражданам, швеи были заняты приготовлением новых трехцветных знамен, собор был драпирован внутри все теми же тремя цветами, а снаружи подымались на вышину 250 футов газовые трубы – для иллюминации… Но все говорили: «Что-то в Турине будет? Вот там-то настоящий праздник! Там король, там большой военный парад будет, там парламент, иностранцы наехали, принца Наполеона ждут…» Соблазнился я и поехал в Турин.

Приезжаю; в шести гостиницах не нашел себе комнаты, едва уж в седьмой кое-какую достал втридорога. Это было поздно вечером 13-го. Ну, думаю, верно, большое будет торжество… На другой день выхожу прямо ко дворцу – ничего; на улицу, но – хоть бы одно знамя торчало где-нибудь; к парламенту – заседание в полдень. Догадался я, что, верно, торжество будет после парламентского вотированья, и пошел к одному приятелю, с которым мог удобнее достать себе место.

Приятель объяснил мне, что торжества никакого не будет, развод отложен, празднованье будет на Пасхе, а то, может, еще позже – в мае месяце. Дело, видите, в том, что из Парижа получены важные сообщения: принц Наполеон не едет в Турин, и провозглашению Итальянского королевства стараются дать как можно менее шума и, с позволения сказать, гласности. В парламенте уж дело решено, провинции поздно останавливать; но по крайней мере столица-то сама воздержится от всяких манифестаций и проведет этот день прилично… Все-таки там будут не так раздражены…

Сообразив полученные мною объяснения, я невольно подумал: да что ж они, в самом деле, так торопятся с своим Итальянским королевством? Или боятся, что немножко позже уж нельзя будет его провозгласить? Или, в самом деле, хотят непременно презент устроить Виктору-Эммануилу в день его рождения? Такая любезность в конституционном государстве, конечно, очень похвальна; но тогда бы уж надо было развернуться и сочинить настоящее торжество.

Я вошел в камеру, полный горестного предчувствия, что всё предстоящее зрелище будет очень невинною комедией. Но общий вид собрания ободрил меня. Депутаты на этот раз собрались во множестве, так что не много было мест незанятых. Галереи, назначенные для зрителей, все полны… В Турине вообще парламентскими прениями интересуются мало, народ не толпится у входа и никто не посылает депутаций за билетами к влиятельным членам, как в Париже. Но на этот раз, видно, слух разошелся в народе, что готовится важная штука, и толпа набралась в парламент несметная. Даже tribuna delle signore[360] была переполнена. Кавур не путешествовал по разным скамьям, а сидел на своем министерском кресле: ясно было, что дело идет не на шутку.

После нескольких обычных формальностей, чтения протокола предыдущего заседания, писем об отпуске некоторых депутатов пр. вышел на трибуну рослый господин, по имени Джорджини[361], и начал по тетрадке декламировать, что, дескать, Италия теперь – нация и что права Савойского дома на нее неопровержимы. Это было донесение комиссии, назначенной для рассмотрения проекта закона о провозглашении Виктора-Эммануила королем Италии. Г-н Джорджини удачно выразился, что тут представляется не простой закон, а «крик энтузиазма, обращенный в закон». И чтобы показать это на деле, он, точно, кричал с большим энтузиазмом. Я пожалел только об одном: зачем