Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

рубахи висели клочьями. У одних вытянутые лица казались отупевшими, неподвижные взгляды еще смотрели за грань. Другие, наоборот, были слишком взбудоражены и кривились, кусали губы, стараясь взять себя в руки. Родослав безотчетно раз за разом проводил ладонями по осунувшемуся лицу, будто пытался стереть невидимую паутину. У Добрина все лицо оказалось в кровоподтеках, и он тяжело дышал открытым ртом. Гасила каким-то судорожным движением все оглядывался на него и трогал грязными пальцами собственный лоб, будто хотел убедиться, что тот не пробит. Иверень, с большой кровавой ссадиной на переносице, кривился и морщился, по щекам незаметно для него самого текли слезы, путаясь в бороде. Многие по-прежнему ощущали себя на поле, где сталь свистит возле лица, в глаза брызжет чья-то горячая кровь и падают, падают вокруг близкие соратники, чтобы больше не подняться…

– Потеряли мы около трех тысяч, – говорил Мистина, стоя посреди двора.

Он уже трижды пытался пересчитать бояр, но на Тормаре или Родославе каждый раз сбивался; к тому же Векожита он видел раненым, а Творилют был так «ошеломлен», то есть получил мечом по шлему, что лежал без памяти, и Мистина никак не мог сообразить, сосчитал он тех двоих или нет.

Оруженосец Мистины сидел у столба, рядом лежал на земле воеводский шлем и порванный клибанион с сохнущей на золоченых чешуйках кровью. Взамен Мистина поспешно натянул свой синий кафтан, чтобы скрыть пятна крови прямо посреди груди. Там была даже не рана, а скорее обширная кровоточащая ссадина, но пугать людей видом своей окровавленной груди, будто живой мертвец, Свенельдич не хотел. Он только не замечал, что из пореза на скуле кровь продолжает идти и сохнет в бороде, лишь потирал безотчетно щеку. Умыться было еще некогда, а дикие глаза смотревших на него бояр и отроков он относил к впечатлениям битвы. На самом деле кое-кто видел, как он, обливаясь кровью, упал под лошадиный труп; по части войска успел пробежать слух, будто воевода убит, и теперь бояре и отроки смотрели на него, как на вернувшегося из Нави. Правда, Свенельдич слегка пошатывался, сам того не замечая, но если бы ему сейчас сказали, что ему полагается быть мертвым, он бы удивился.

– Хавстейн погиб, хирдманы принесли тело, Эскиль вывел из его людей около полусотни. Ивор жив, – Мистина оглянулся на сотского, что сидел, привалившись к столбу, с кувшином воды на коленях. – Извей погиб, Векожит сильно ранен, Дубовца, Неведа, Вышегора не могут найти, но чтобы их убили, пока никто не сказал, чтобы видел.

– Что делать будем? – почти прервал хриплый голос Ведослава.

– У греков людей оказалось раза в два больше, чем мы думали.

– Чем ты думал! – воскликнул Родослав, непривычно для себя возбужденный. – Мы тебе говорили: надо уходить!

– Так я здесь обязан думать! – резко перебил Мистина. – И мы сделали, что собирались – грекам наши три тысячи голов не задаром достались! Мы их пешцов положили тысяч пять-шесть!

– И катафрактов половину, – бросил мрачный Эскиль. – Может, убили не всех, но с коней сняли. И коней посекли.

Прибежал отрок от Острогляда.

– Отошли греки! – закричал он от ворот двора. – В поля ушли!

– Со стен пока никого не снимать! Вернуться могут. Так вот, бояре, – Мистина снова окинул взглядом воевод. – У нас осталось чуть больше десяти тысяч, у греков – только здесь под городом тысяч двадцать с лишним…

– Двадцать пять, я бы сказал, – поправил Тормар. – И по большей части конные. Пеших мы перебили, это да.

– Самых хреновых их воев мы перебили, ратников, – вставил Ивор. – Йотунов тот хрен пешцов необученных пустил вперед, чтобы нам ряды смешать и с берега выманить.

– Катафрактов побитых нам их воевода не простит, – пробормотал Ивор. – Теперь не утешится, пока от нас всех мокрое место не оставит.

– Ну, кони им на стены лезть не помогут! – возразил Добылют.

– Так и мы тут до зимы обороняться, что ли, станем! – возмутился Величко.

– Нет! – ответил Мистина. – В поле мы больше не пойдем, это только головы класть понапрасну. И сидеть здесь толку нет.

– Уходим? – с надеждой вскинулся Родослав.

– Да. Поворачиваем штевни.

– Уносим ноги, – выдохнул Ивор.

– Истину глаголешь! – Мистина ткнул в него пальцем.

– Свенельдич! – настойчиво окликнул его Тормар, привставая с места.

– Что?

– Вниз посмотри. Ты стоишь в луже крови.

Мистина глянул себе под ноги. В луже – это Тормар преувеличил, но кровь из раны на плече, стекая по пальцам, уже испятнала плиты двора возле его левой ноги.

И только сейчас пришло ощущение боли сразу в четырех местах: на скуле, в плече, на бедре и на груди, где сорочка уже присохла к содранной коже. Раньше он чувствовал раны, но как-то отстраненно, как не свои, и оценивал их лишь в рассуждении того, мешают ли двигаться и делать дело. Пока не мешают – остальное потом. Но теперь закружилась голова и потянуло присесть.

Бог в крови, что вел его на поле битвы, указывал путь, отсекал боль и страх за жизнь, теперь умолк, сделав свое дело. Мистина остался наедине с собой – как обычный смертный человек. Если раньше его заботило лишь то, чтобы вытащить всех, кто нуждается в его руководстве и помощи, то теперь стало ясно: в помощи нуждается и он сам.

Когда-то он сказал Хельги Красному: «Разумный человек всегда поймет, когда кончается упорство и начинается упрямство. Собственно, умением их разграничить он и отличается от неразумного». Пришла пора показать, что он и сам способен применить эту мудрость на деле.

* * *

Не зная, что принесет русам день сражения, Мистина заранее приказал погрузить всю добычу и большую часть припасов на скутары. Еще полдня отдыхали и перевязывали раны. Скорее всего, прямо сегодня стратиги на городские стены не пойдут, но завтра на заре их уже вполне стоило ждать. Поэтому к рассвету здесь должно быть пусто.

Еще до сумерек дружины потянулись к причалам. В городе ничего поджигать не стали, чтобы не подать грекам знак о своем отступлении и не побудить к немедленному приступу. Около сотни лодий пришлось бросить – их было некому вести. Мистина лишь приказал наскоро пересмотреть их поклажу, выбрать что подороже и перенести на те, что уходили. Пленниц заперли в опустевшем здании склада близ причала: греки придут, выпустят. Увезти их с собой было нельзя из-за нехватки места на скутарах. Правда, нашлось с десяток отроков, что просили разрешения взять по девке взамен своей доли прочей добычи.

Одна за другой лодьи отходили от причалов широкой Гераклейской бухты. Чего только она не повидала! Русы не знали прежнего константинопольского патриарха Николая Мистика, но если бы он увидел их сейчас