Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Конница была все ближе, земля дрожала от грохота тысяч копыт. Впереди неслись катафракты – карающий меч василевса.

Глядя, как они скачут прямо в лоб, стоявшие в первом ряду хирдманы знали: это летит их смерть. Ее не миновать. Облитая сверкающей сталью, на могучих конях, гибель была все ближе. От нее не спрятаться, не убежать. Остается лишь стоять, сжав зубы и твердя про себя имена богов. Каждый совершенно точно знал: от жизни, короткая она была или длинная, осталось несколько вздохов. И один-единственный удар, который ты, может быть, еще успеешь нанести, потому что на второй остатка жизни не хватит. Дальше лишь тело твое рухнет под ноги врага последней преградой.

Ближе. Ближе. Метя в алый стяг воеводы, клин катафрактов врубился в русский строй, как топор в полено.

Мистина содрогнулся вместе со всей дружиной, когда слитная лава тяжелой конницы с тяжким грохотом вломилась и пошла прямо на него, валя людей, словно катящийся по траве камень. Орали люди, ржали лошади. С разгону катафракты стоптали и разметали первые три шеренги, прорубили четвертую, смяли пятую… Два-три удара сердца – и железные всадники уже над головой, топча телохранителей. Мистина ударил копьем навстречу, но лезвие лишь скользнуло по одетому стальными пластинами конскому боку.

Острие пики откуда-то сверху прилетело в левое плечо, разрывая доспех, вошло в тело, скользнуло по лопатке под наплечником клибаниона. Боли Мистина не ощутил: лишь краем мысли отметил, что ранен. Возможно, опасно. Долго ли еще сможет стоять? А для рогатины нужны две руки; выпустив древко, Мистина схватился за меч, но вынуть не успел – грохочущий вал всадников сбил его с ног. Сверху упал кто-то из своих, с изуродованным до неузнаваемости лицом. Сверху прошлись копыта.

По бедру скользнуло что-то острое. Мистина взвыл, не слыша собственного голоса, попытался освободиться из-под навалившегося груза. Нечто огромное и тяжкое, как целая гора, обрушилось сверху, вышибая дыхание из груди.

И пришла багровая, душная тьма.

Алый стяг воеводы упал, но почти сразу же поднялся вновь, подхваченный живыми из рук пронзенного пикой знаменосца.

Фемные всадники волной накатили на стену русских щитов. Показалось, что сейчас сомнут и затопят, но русь, кое-где прогнувшись и отступив на пару шагов, выдержала и теперь отбивалась за стремительно растущим валом из лошадиных и людских тел.

Русский строй смыкался, сжимая с боков прорвавшихся в его ряды катафрактов. Не сумев разорвать построение, теперь греки были вынуждены биться в тесноте, мешая друг другу. В крепких доспехах почти неуязвимые, всадники с высоты седел крошили врагов, проламывая головы, рубя руки и шеи. Но русы не отступали, лезли и лезли, тыча копьями в лица, в глазные отверстия кольчужных бармиц, в подмышки, подсекали поджилки лошадям. Ростовыми топорами цепляли всадников и стаскивали на землю.

Пощады здесь не просили и не давали: два чудовища рвали друг друга на части, захлебываясь в чужой и своей крови.

И катафракты отступали, шаг за шагом, по одному теряя людей и коней.

* * *

Дернув щекой, патрикий Варда велел играть отбой. Напрасно он, потеряв время на выравнивание своих отрядов, дал русам добраться до стен Гераклеи. Там они вновь получили преимущество. У них откуда-то взялись стрелометы, и немало! Но еще удивительнее, что эти дикари выучились с ними обращаться. Не то что болгары Крума, что однажды захватили в Месемврии два десятка огнеметных сифонов, но как ими пользоваться, понять не сумели.

Теперь у него на глазах русы со стен города пускали тучи стрел, выкашивая фемное ополчение. Всадники падали под ударами чудовищных скифских топоров. Потерять в битве лучшую часть конницы стратигу вовсе не хотелось.

Ах, если бы у него была хотя бы тысяча катафрактов вместо пяти сотен! Он бы променял на них половину сброда на крестьянских клячах! Но невозможно было забрать из Армениака всю тагму экскувитов целиком: сарацины только этого и ждут.

* * *

Последние ряды русов вошли под своды ворот Гераклеи. Тяжелые створки со скрипом и грохотом захлопнулись. Мистину телохранители внесли в город на руках: у него текла кровь по плечу, лицо тоже было наполовину залито кровью – никто еще не понял отчего. Клибанион на груди был порван скользящим ударом пики, на позолоченных чешуйках краснела кровь – редкое сочетание, ибо роскошные доспехи высших военачальников соприкасаются с вражескими клинками крайне редко. Альв и Ждан Борода выхватили Мистину из-под туши убитого коня: он мог там быть задавлен насмерть.

Но по пути он уже пришел в себя и за воротами сразу задергался:

– Пустите, йотуновы дети! Я жив, сам пойду!

Его поставили на землю. Бедро покалывало, однако опираться на ногу было можно, а прочее сейчас не касалось его сознания. Мистина резко обернулся – взгляд уперся в окованное толстыми железными полосами дерево городских ворот.

– Остался кто за мной?

– Мы последние, – тяжело дыша, ответил Ратияр. – Сами чуть не остались…

Мистина огляделся: сотни отроков с боевого хода продолжали пускать наружу стрелы из луков, кричал возле стреломета Острогляд: «Подноси, подноси!»

Они в городе. Но поле – за греками.

* * *

И на этом поле осталось не менее трех тысяч русов. Еще пока дружина Острогляда отгоняла греков от стен, Мистина, вытерев кровь с лица, велел выстроить на улицах уцелевшие полки и спешно считать, сколько сил осталось. Если стратиги решатся на приступ прямо сейчас – худо будет дело. На стены вывели столько людей, сколько могло там поместиться – плотный строй отроков, в шлемах, панцирях, блеск копейных наконечников и тучи стрел отбивали желание пробовать этот каменный орех на зуб. На беду греков, напольную стену стратиги держали в лучшем состоянии, чем приморскую – в этих краях скорее следовало ожидать набега сарацин с востока, их и готовились встречать.

Каменные плиты перед воротами были почти сплошь залиты кровью многочисленных прошедших здесь раненых: их отвели от створок, и теперь они сидели и лежали на другом краю площади, на ближайших улицах и дворах. Товарищи перевязывали им раны, подносили воду из крины и колодца – по большей части прямо в шлемах, чтобы не терять времени на поиски кувшинов.

Мистина тем временем собрал бояр – тоже во дворе большого дома близ ворот. Виноградные плети укрывали двор от солнца, с жердей свисали наполовину созревшие красноватые грозди, ползли по столбам какие-то вьющиеся стебли с белыми цветами; рядом с этой красотой еще более дико смотрелись перекошенные лица только что вышедших из битвы мужчин, еще чувствующих дыхание смерти. Бояре с подручными сидели на скамьях и прямо на земле. Все были утомлены, покрыты пылью и забрызганы кровью. На многих