Свет в тёмной башне - Марина Ефиминюк

— Полагаю, это и есть нормальные штаны.

И в страшное мгновение между словом «штаны» и издевательским смешком Ноэля мой мир перестал быть прежним… На сцену, разбежавшись где-то за кулисами, набрав скорость и пружинистость, одним широким прыжком выскочил мой учитель истории!

На первом курсе он вытащил из меня нервные жилы и свернул их жгутом, ведь я носила фамилию Тэйр и совершенно не помнила, в каком году его величество подписал закон о правостороннем движении на дорожных мостовых. Понятия не имею, почему этот закон исторически важен, и его дату одухотворенный монстр спросил на экзамене, но от отчисления меня спасло письмо крестного. Черным по белому, с королевской печатью, придавленной сверху, лично своей рукой его величество написал, что закон принял его дед! Чтобы всех недоделанных историков разобрало танцевальным талантом!

Неожиданно вспомнилось, сколько раз в те дни я кляла историка танцами, и сразу все встало на свои места. Прокляла-таки! Под звуки льющей из какой-то дыры скрипки он проскакал направо, потом проскакал налево, едва не сбив коллегу по театральному увлечению, встал посреди сцены и… ничего не сказал. Забыл слова!

— Господи… — пробормотала я, таращась на его удивительно кривые ноги, просто колесо, обтянутое белыми лосинами.

— Что? — не понял Ноэль.

— Моя жизнь изменилась навсегда, — призналась я, с трудом отводя взгляд от дугообразных конечностей.

В зале между тем прокатилась волна шепотков. Люди затаили дыхание, гадая, вспомнит ли историк реплику или она останется тайной за семью печатями.

— Танцуй! — громко прошептал откуда-то голос постановщика.

— Танцуйте, друзья! — звонким голосом повторил историк и в гробовой тишине, возникшей на сцене, изобразил ногами разудалую чечетку.

— Да танцуй же ты со сцены! Тебе в следующем акте выходить, бездарность! — взревел постановщик под аккомпанемент рокочущего зала. Так и представлялось, как он дерет на голове стоящие дыбом волосы.

— А говорили — редкий талант, — тихонечко припомнила я слова смотрителя и покачала головой: — Явно льстили.

Дожидаться, когда «редкому таланту» все-таки придется выходить на сцену, мы не захотели. Едва объявили перерыв и озадаченно-ошарашенная публика, без особых экивоков обсуждающая пляски в кальсонах, потянулась в фойе, мы тихонечко улизнули из театра.

Уходили за колоннами, держась поближе к стенке, чтобы дерзкий побег не остановили ни смотритель, ни постановщик, всенепременно желающий видеть Ноэля вдохновителем будущих пьес и ведущим актером в новых спектаклях. Забирались в карету молчком, закрыли дверцу и немедленно тронулись с места. Экипаж закачался на обледенелой брусчатке.

Пытаясь отдышаться, я откинулась на спинку сиденья и пожаловалась:

— Глаза закрываю, а передо мной историк в белых портках! Больше ни сантима не пожертвую в театры. Лучше на булавки все до последней монетки потрачу!

Любительский театр располагался недалеко от пансиона мадам Прудо, хоть каждый день на «фурий» в кальсонах бегай смотреть. По дороге я рассказала о злополучной ночи, когда Ноэля увидела кухарка, а потом девочки спорили, завелся ли у нас призрак, пытался ли забраться вор или от кого-то в ночи уходил парень. Я так яростно выступала за последний вариант, что никому в голову не пришло причислить меня в подозреваемые. Все лавры привычно достались Олеандре, хотя она что было мочи отказывалась от сопричастности.

— Придется теперь повременить с гостями, — с сожалением вздохнула я и через окно посмотрела на светящийся окнами особняк.

— Поедем в Ос-Арэт, нечисть в общежитии не поднимает шума, а по ночам в коридорах не гасят лампы, — вымолвил в тишине Ноэль.

Некоторое время мы, словно прикованные, через темноту смотрели глаза в глаза. Сквозь небольшие оконца в салон экипажа, согретый магией и нашим дыханием, практически не просачивался свет уличных фонарей, но я ощущала взгляд Ноэля, словно этот самый взгляд вдруг сделался осязаемым.

— На моей руке все еще завязана обручальная нить.

Я не смогла сказать, что не готова к тому, что предлагает ночевка на узкой кровати, когда в комнату не ломится шумная подруга, а домовик не крадет шарфы. Когда никто во всем белом свете не помешает…

— Позволишь? — вдруг произнес он и раскрыл широкую ладонь.

Без колебаний я сняла перчатку и протянула руку. Прохладными пальцами Ноэль поднял рукав моего пальто, дернул за ленты на манжете платья и обнажил тонкое запястье. В сизой темноте салона обручальная нить горела яркой линией.

Не знаю, откуда взялось безмерное доверие к Ноэлю, словно впечатанное в глубокое подсознание, но я даже не дернулась, когда он призвал магию. Под моей бледной кожей, изрисованной прожилками вен, вспыхнуло белесое свечение. Оно зародилось в запястье, скованном мужскими пальцами, как тесным браслетом, горячей волной прошло до локтя и чувствительно выстрелило в плечо.

— Больно?

— Ни капли, — покачала головой.

Северянин осторожно выпустил мою руку. Оказалось, что символ помолвки потух. Безусловно, он никуда не исчез, по-прежнему сидел под кожей, но теперь походил на тонкий шрам.

— Я думала, только девушки придают значение символам.

— Некоторые символы имеют значение для всех, — серьезно ответил он.

В академию я выехала рано, когда пансион только-только проснулся и лениво чистил перышки, туго соображал и пытался примириться с миром, которому скоро придется явить светлый лик. Хотела перед занятиями навестить Алекса, а заодно отдать ему термос с едой — уверена, вчера он не спустился в столовую, страдал на голодный желудок, без крошки во рту. Специально попросила кухарку приготовить крепкий куриный бульон, гренки и котлеты на пару. В общем, как завещал в своем рецепте добрый академический знахарь.

В общежитии выяснилось, что ни меня, ни завтрак, ни вообще кого-то еще Александр Чейс не ждал. Я несколько раз настойчиво постучалась, наверняка ни свет ни заря разбудив спящих соседей по этажу, но бывший жених не открыл, а потом дверь сама подалась вперед, словно предложив мне зайти.

Комната оказалась пуста. Складывалось впечатление, что Алекс вышел на пять минут: кровать не заправлена, дверцы шкафа раскрыты настежь, и внутри царил бедлам, как у любого человека, не привыкшего обходиться без прислуги. Возможно, он отлучился в купальню или уборную, а значит, передвигался самостоятельно и кормить из ложечки его не требовалось. В любом случае столовые приборы остались в пансионе.

Сталкиваться с Александром Чейсом в полотенчике и в дурном настроении не хотелось. Он и в нормальном состоянии по утрам был невыносим, а с лихорадкой наверняка превратился в монстра, коварно замаскированного под парня.

Я оставила записку, что желаю ему приятного аппетита, плотно закрыла за собой дверь комнаты и отправилась в восточное крыло, где располагались атлетические залы.

На мой скромный взгляд, нормальные люди, а не фанатики боевой магии, в это время суток были способны тренироваться разве что в скоростном