И всё равно люби - Кэрри Браун

В небольшой гостиной, где подоконник был густо заставлен цветочными горшками, а между стульев бродили кошки, он попросил Рут присесть.

– Твой отец умер, – сказал он. – Покончил с собой в тюрьме. Я решил, ты должна об этом узнать. Хотя мне и очень горько сообщать тебе такие новости. Думаю, он сожалел, – доктор Ван Дузен поколебался, подбирая слова, – сожалел о своем прошлом, – закончил он твердо.

Мэри Хили замерла в дверном проеме. Она уже знала, ей сообщили раньше, догадалась Рут.

– Рут, я хочу, чтобы ты знала, – продолжал доктор. – Ни о чем не волнуйся. Я имею в виду деньги. Мы о тебе позаботимся.

– Она хорошая девочка, – подала голос Мэри, как будто почувствовав себя обязанной вступиться за Рут.

Доктор Ван Дузен взглянул на Мэри, потом посмотрел на Рут.

– Я знаю, – отозвался он.

Рут обвела глазами комнату. Иногда это ей помогало – просто начинаешь перебирать названия предметов вокруг, загромождаешь голову словами, перебираешь подряд все-все-все, что можешь вспомнить – и паника, это ужасное чувство, когда все ускоряется до невыносимости, отступает.

Лист, подумала она, глядя на усики филодендрона на окне. Кресло. Ковер с розочками. Луна по небу бредет. Волны шумят.

Мэри проковыляла к ней через комнату.

Рут почувствовала, как ее лба коснулась чья-то рука. Мэри.

Если Рут случалось проснуться летом до восхода солнца, она торопилась выйти на крыльцо. Надеялась увидеть, как Питер колесит на велосипеде по темным улицам, развозит утренние газеты. Но нет, ни разу не попала на него. Может, дом Мэри был ему не по пути. Рут снова и снова перебирала в памяти, как впервые увидела его – мальчишку, крутившего педали, как он отпустил руль и довольно насвистывал. Но чаще, когда она просыпалась, свет уже вовсю заливал комнату, огибая углы многочисленных комодов, шкафов, добираясь до нее. Ей нравилось быть окруженной баррикадами плетеных кресел и столов, лабиринтами тяжелых шкафов, бюро и секретеров, загромождавших весь второй этаж в этом доме, – среди них она чувствовала себя в безопасности.

Мэри почти не оставляла Рут в одиночестве – большая любительница поболтать, она охотно находилась в обществе Рут. Ну, а если выдавалась свободная минутка, всегда было что почитать.

Труднее всего приходилось в дождливые дни. С той поры Рут навсегда сохранила бессознательную привычку увязывать настроение с погодой.

Годы спустя она жаловалась доктору Веннинг, что в серые дни, когда небо затянуто тучами, на нее всегда накатывает тоска.

Веннинг, похоже, не слишком впечатлило это наблюдение.

– Так включи свет, – спокойно отозвалась она.

– Нет, электрическое освещение – это не то, – возразила ей Рут. – Людям нужен настоящий солнечный свет.

Доктор Веннинг молчала.

– Вы же психиатр, – не выдержала Рут. – Вы должны знать!

– Вот уж поистине чушь! – фыркнула Веннинг. – Да всем немного грустно, когда идет дождь. Кроме уток, конечно.

Рут вытаращила глаза от удивления.

– Для психиатра вы бываете просто потрясающе бесчувственной! Вы это понимаете?

– А почему ты решила, что психиатр должен тебе сочувствовать? – спросила Веннинг. Она сняла очки, машинально протерла их. – К счастью, Рут, мы с тобой ничего не можем с этим поделать – если дождь льет, значит, льет. Но, как сказал поэт: «И дни становятся унылы и тихи. Молчи, грусть в сердце! И жаловаться прекрати! За облаками солнце еще светит».

– Лонгфелло, – кивнула Рут. – Я знаю это стихотворение.

– Ах, это его, да? Никак я не могу научиться запоминать имена. Что там дальше? Там-тарам, так-так… «Твоя судьба – судьба и всех. И в каждой жизни гром и дождь. Как некоторые дни унылы и тихи».

В памяти Рут те ночи в доме Мэри такими и остались – тучи, ветер завывает.

Она часто просыпалась от кошмаров. Садилась в кровати, сердце бухает, на лбу испарина. Даже приноровилась брать одеяло, усаживаться на верхней ступеньке и сидеть так какое-то время, слушая доносившееся от Мэри радио. Мэри спала очень мало, и радио помогало ей скрасить одиночество, особенно ночью. Рут поплотнее укутывалась, прислонялась к стене и вслушивалась в успокаивающий гул голосов. Ей нравились спортивные комментаторы – мерное бормотанье, а потом вдруг возбужденный вскрик, нравился невидимый смех, сопровождавший комедийные передачи. Иногда она так и засыпала – свернувшись калачиком на лестничной площадке, и просыпалась на рассвете от шума прибоя – до берега было всего несколько домов.

Конечно, тут и сомневаться нечего, и Веннинг это подтвердила: кошмары возникли не вдруг на пустом месте, а выросли из ее детства, из всех тех событий, что случились на ее глазах, да и само детство – молчание отца, тайны – сыграло свою роль.

Как-то зимой в субботу, когда подходил к концу первый год ее работы у доктора Веннинг, она оторвалась от печатной машинки и увидела, что Веннинг стоит рядом с чашкой чая в руках. Легонько похлопав Рут по плечу, Веннинг поставила перед ней чашку и блюдце.

– Это ромашковый чай, для сна хорошо, – пояснила она и присела рядышком. – Я все думала о твоих снах. О кошмарах, которые тебя мучают. Ты пей, пей, – кивнула она на чашку. – На вкус напоминает траву, но пить можно. В самом деле хорошо помогает.

Рут сделала глоток. Да уж, трава так трава… Рут сморщилась.

– Можно добавить меду, – предложила Веннинг. – Сама посуди, – без паузы заговорила она, будто ей самой необходимо было произнести эти слова вслух, – кому охота каждую ночь пугаться до смерти? Никому, совершенно никому. – Она мельком взглянула на Рут. – Но, не исключено, мы сможем найти способ увидеть эти сны в ином свете.

В кошмарах ей иногда виделось, как расстрельная команда целится в нее, и терзал жуткий липкий страх, когда она снова и снова пыталась подняться с земли. Но чаще в кошмарах к ней являлись люди, которых обманул ее отец – отчаявшиеся мужчины в рваных рубахах, вдовы в черном, безутешные дети обвиняли ее, указывая на разруху и запустение вокруг – пустые амбары, гулкое эхо в голых, одни стены, домах, поросшие сорняком поля, тусклая вода в реке, где прежде сверкала жирная рыба, поникшие сады, некогда полные яблок. Рут переходила от одного к другому, от человека к человеку – кто безучастно сидит на крыльце, кто бессильно распростерт на сырой земле, – металась между ними, мучимая виной, беспомощная, тянула их за руки, пытаясь поднять, или выворачивала свои карманы, пытаясь высыпать им в ладонь денег.

Доктор Веннинг молча слушала эти печальные истории.

– Тяжелые сны, не позавидуешь, – вздохнула она.

Рут не любила плакать, особенно перед доктором Веннинг. Ей хотелось, чтобы та считала ее сильной.