Женщины вокруг Наполеона - Гертруда Кирхейзен

Стендаль, который был ей представлен после спектакля 4 Флореаля XI года, когда давали «Агамемнона», нашел ее восхитительной в своем роде. Позднее он бредил ее дивными глазами, «неземная красота» которых совершенно очаровала его.

Такова была актриса, талант которой приводил в восторг весь Париж. И ее слава достигла Тюильри, тайных апартаментов первого консула, которые так часто видели в своих стенах классическую красоту Жоржины. Однажды – это было года два спустя после первых выступлений артистки, – Наполеон был в «Комедии» и любовался игрой Дюшенуа. После представления он велел передать ей много лестного насчет ее игры и выразил желание, чтобы она на днях сыграла перед ним в «Никомеде». Еще всецело под влиянием трагической красоты актрисы, он велел в тот же вечер позвать ее к себе в Тюильри. Она была для него не мадемуазель Дюшенуа, но та героиня, которую она представляла. Его фантазия украшала ее всеми качествами, какими она, по воле поэта, была в этот вечер наделена в своей роли.

Желание великого человека было приказанием. Артистка явилась во дворец, чтобы цезарь осчастливил ее своим вниманием. Но он между тем снова сел за работу и совершенно погрузился в свои занятия. Когда ему доложили о прибытии актрисы, он уже успел позабыть, что он «заказал» ее. Увлечение прошло. Он велел передать ей, что он поработает еще несколько минут и сейчас придет, а она пусть тем временем раздевается.

Да, это был весьма невосторженный прием для мадемуазель Дюшенуа, которой весь Париж оказывал княжеские почести. Человек, который сидел там за письменным столом, погруженный в свою работу, обращался с ней не лучше, чем с уличной проституткой, и не дал себе ни малейшего труда, по крайней мере вначале, замаскировать ту цель, с которой он ее позвал. Жозефина Дюшенуа нашла этот род ухаживания немного странным, несколько грубым, немного слишком во вкусе лагерных похождений, но ведь это заявление исходило от первого консула! Ему до́лжно было повиноваться, перед его желанием приходилось склоняться, будь ты хоть сто раз королевой кулис. И мадемуазель Дюшенуа повиновалась. Механически она сняла одну за другой все принадлежности своего туалета, пока не осталась только в самом интимном одеянии посреди большой нетопленной спальни с широким диваном и кроватью с балдахином, с зеркалами и люстрами, которые наводили такой страх на мадемуазель Жорж. Она дрожала от холода в эту сентябрьскую ночь, но она ждала. Проходил час за часом. Первый консул не являлся. Погруженный в свою работу, он, казалось, совершенно забыл про нее.

Наконец бедная женщина решилась и попросила камердинера Констана, чтобы он напомнил первому консулу, что она все еще тут. Констан передал ее поручение, но Наполеон, увлеченный работой, ответил раздраженным тоном: «Пусть она одевается и уходит».

Да, работа была его стихия. Все остальное должно было уступать ей дорогу. И тот самый человек, который, по словам Констана, умел придавать всему, что имело отношение к чувственности, поэтический колорит, оказался на этот раз в своих словах и поступках циничным и грубым. По своему характеру он был скорее склонен к сентиментальности. Но горе тому, кто мешал ему во время работы! Впрочем, может быть, на этот раз он спохватился, хотя и немного поздно, вспомнив слова, сказанные им когда-то Люсьену: «Поверь мне, нашим женам не нужно быть красивыми. Но наши любовницы – это нечто другое. Некрасивая любовница – это нечто ужасное. В этом случае она не выполнила бы свою первую, нет, скажем лучше, свою единственную обязанность».

Глубоко оскорбленная в своей гордости и самолюбии, мадемуазель Дюшенуа оделась и ушла в величайшем возмущении из Тюильри, куда ее первый визит кончился так плачевно. Она поклялась, что никогда ее нога не будет больше в тайных апартаментах, хотя бы ей за это сулили все сокровища мира. Ее клятва была не нужна: никогда больше Наполеон не потребовал ее к себе. Он всегда высоко ставил ее талант, но абсолютно не проявлял к ней интереса как к женщине. Взамен этого она нашла в Жозефине добрую покровительницу. Она не только подарила ей королевскую мантию, которую мадемуазель Дюшенуа одевала в роли Федры, но благодаря ее протекции она была избрана одновременно с мадемуазель Жорж 17 марта 1804 года членом «Comédie Française». Но лишь после бегства Жоржины в 1808 году она достигла того положения, которое приличествовало ее огромному таланту.

Насколько Жозефина Дюшенуа была велика как артистка, настолько же она была велика как человек. Наделенная чутким, отзывчивым сердцем, сама происходившая из бедной семьи, она в дни счастья никогда не забывала о тех, кто был в нужде. Она давала благотворительные спектакли в пользу бедных, и где только ей не случалось останавливаться во время своих бесчисленных артистических поездок, она всюду думала об обездоленных судьбой. В своей жизни и в своих привычках она была проста и скромна, не стремилась к роскоши и не была расточительна. Всяческая показная роскошь была ей ненавистна. Один известный французский историк утверждает, что будто раньше, чем поступить на сцену, она была одним из тех несчастных созданий, которые в качестве «рабынь веселья» влачат жалкое существование в публичных домах. Но подобное утверждение является по меньшей мере слишком смелым, потому что оно опирается на единичное показание одного, к тому же еще и не названного, современника. Анри Лионне не упоминает об этом факте из жизни Дюшенуа.

Она родилась 5 июня 1777 года в бедной семье в Сен-Сольве, около Валансьена. Ее отец был торговец скотом, а мать держала постоялый двор в деревне Марки, около Монса. Жозефина Рафюен не получила школьного образования; одна старая женщина из ее деревни научила ее необходимому чтению и письму. С раннего возраста она должна была зарабатывать свое пропитание и уехала в Валансьен, чтобы там поступить на место в качестве прислуги. Впоследствии она обучилась в том же городе кройке и шитью и честно зарабатывала свой хлеб этим ремеслом частью в Валансьене, частью в Париже. Впрочем, при ее некрасивости ей нетрудно было оставаться честной. В ту эпоху, когда разразилась революция, Жозефина Рафюен жила у своей сестры в Париже. После 9 Термидора она вернулась в Валансьен, и, по-видимому, в это время у нее впервые созрело решение поступить на сцену. Как и благодаря каким обстоятельствам это случилось, до сих пор остается неясным. 10 января 1797 года она впервые выступила на сцене одного народного театра и здесь отпраздновала свои первые успехи. Затем она брала уроки декламации в Париже в театральной школе, а потом у поэта Виже и у Легуве-старшего. Эти оба учителя довели ее талант до его полного усовершенствования. Сестра поэта Виже, знаменитая художница Виже-Лебрен в своих воспоминаниях дает нам любопытные сведения относительно молодой артистки. «Мой брат, – рассказывает она, – давал в то время уроки декламации мадемуазель Дюшенуа. Однажды он привел ее ко мне и заставил продекламировать в моем салоне несколько отрывков из разных ролей. Мы все были в восхищении от ее огромного таланта и не могли понять, что ее не хотят пригласить играть в «Комедию». Правда, мадемуазель Дюшенуа была совсем некрасива, но я не сомневалась, что публика тотчас же забудет об ее некрасивости, как только услышит ее. Так как в то время я сама не имела большого влияния, то обратилась к мадам Монтессон, которая пользовалась полным расположением Бонапарта. Я так расхваливала перед ней мою молодую артистку, что она пригласила ее на один большой вечер. Все были в восторге от ее таланта, и г-н де-Валанс [23] тотчас же начал действовать, чтобы добиться приглашения мадемуазель Дюшенуа в «Comédie Française». Наконец, наша протеже была туда принята».