У смерти на краю. Тонечка и Гриша - Ирина Николаевна Пичугина-Дубовик

Что же делать с окнами? Нечего повесить Тоне. Ничего нет у них. Пока так жить придётся.

Вечером Григорий Сергеевич пришёл озабоченный.

— Скоро нам будет новое назначение. В Совгавань.

— Совгавань? Когда?

— В октябре — ноябре.

— Девочкам опять школу менять… Но я понимаю… Раз надо, Гриша, значит — надо.

Последний день августа 1946 года.

Мусенковы в гостях у своих на Первой Речке.

Сколько новостей: у Тони родились новые племянник и две племянницы. Слава богу, все здоровы. Старшие братья уже большие начальники, даже боязно.

Обнимает бабушка Катя свою любимицу Лизоньку. Давно не видела.

Вера насупилась в сторонке. Зловеще бубнит себе под нос:

— Ну, Лизка-лисичка, ну погоди у меня!

Зовёт и её бабушка:

— Что же ты не подойдёшь, егоза?

Все обиды забыты, обе внучки сидят рядом с бабушкой. Катерина поражается им, наперебой рассказывающим ей о своём прошлом житье-бытье, смеётся:

— Тоня, ты их сама-то понимаашь? Каково смешно они у тебя балакають!

— Мама, совсем нечего на окна повесить. Газетами закрываю. Как стемнеет, свет не зажигаем. Сумерничаем.

Порылась Катерина по закромам, по сундукам — ничего не осталось. Всё в войну на еду променяли.

Так бы и жить с голыми окнами, да Григорию Степановичу выдали подъёмные. Тонечка купила на толкучке марли.

Раз пришли девочки из школы, а в комнате — бело, как будто за окном снег выпал. Глянули — на окнах висит марля в два слоя. Уютно! Красота!

— Знаешь, Гриша, марля — она всегда пригодится. А как девочки обрадовались! Уж как обрадовались! Скакали прямо!

— Ты у меня, Тося, затейница!

Однажды 25 сентября того, 1946, года в газете «Правда» Тонечка увидела знакомую фамилию.

Сообщалось, что звание Заслуженного артиста РСФСР первыми на Дальнем Востоке получили актёры Колофидин и… Чалеева-Бельская! Прочитав, Тоня даже вздрогнула. Как жива ещё в её памяти та давняя встреча в Ворошилове.

— Вера! Посмотри! — Тоня сунула газету Вере.

Та взяла в недоумении: что могло так разволновать маму? Пробежала заметку и в удивлении подняла на маму глазищи:

— Мам, это та дама? Когда мы были у тёти Марьи?

— Она или нет, но именно об этой актрисе нам та дама и говорила. Как она была вместе с Красной армией, как играла в театре…

— Мам, а можно нам пойти в театр, ну, посмотреть, та или нет?

— Спросим у папы.

Вечером семейство горячо обсуждало возможность похода в театр. И так, и эдак раскладывали страшно скудный семейный бюджет.

Нет. Не выходит.

Девочки растут, Тоня не работает, временно никуда не берут. А зарплаты Григория Сергеевича хватает только-только на пропитание.

Простите, уважаемая дама, очень жаль, но и теперь нам не до театра.

Год прошёл после Победы, а жить всё так же трудно. Нехватка абсолютно всего. И голодно… Как голодно…

Но школа, куда здесь ходят девочки, хороша! Очень хороша! Учителя внимательны и добры.

Понимают, что девочки учились урывками. Оставляют после уроков и занимаются отдельно. Подтягивают.

У Лизы вдруг открылись таланты. Она сразу, почти без репетиций стала солировать в школьном песенно-танцевальном ансамбле. А Вера хорошо стихи декламирует.

К празднику 7 ноября готовят школьный концерт. Тоня пришла на репетицию, Григорий Сергеевич, как всегда, в служебной командировке.

Сидя в пустом актовом зале, Тонечка задумалась о муже.

Возвращается домой нервный. Молчит. И опять стал вскрикивать ночами.

Она ещё в Каменец-Подольском с испугом обнаружила, что посещают Гришу кошмары. Мечется он по кровати и кричит: «Огонь! Огонь!»

А иногда он так страшно ругается! Хрипит отчаянным голосом такие слова, каких Тонечка никогда от своего Гриши и не слыхивала! Видится ему, что он воюет, опять выходит из окружения, опять ведёт бой с фашистом. Тогда тихонько обнимает его Тонечка и шепчет ему ласковые слова. Постепенно успокаивается её Гриша. Тихий сон приходит на место кошмара…

До следующего раза.

А потом Тоня не спит. Думает в который раз, сколько несчастных, сколько войною изломанных судеб и сирот. Какие страшные следы оставила эта проклятая бойня. И в сновидениях ещё долго-долго, встав во весь рост, будут русские солдаты идти в атаку на пулемёты врага. Будут у искалеченных воинов ночами ныть руки или ноги, отнятые полевым хирургом. Будут дети обмирать в кошмарах от приснившегося им воя бомб. Будут матери и жёны ночами, при свете настольных ламп, ронять слёзы на фотографии тех, кто уже не придёт никогда. Бедные, бедные!

А сейчас на генеральной репетиции школьного концерта Антонина Степановна смотрит сквозь набежавшие слёзы, как её Лизочка солнечным зайчиком, лёгким ветерком кружит по сцене. И откуда у девочки такие удивительные балетные способности? Никто ведь её не учил, а летит Лиза свободно, в такт музыке. Как лебедёнок, впервые в жизни увидевший воду, лихо рассекает гладь пруда, так и Лизочка — свободно плывёт по волнам мелодии.

«На плохое время пришлось детство дочки, — так думает Тонечка. — Ей бы учиться на балерину, да не судьба».

Как бы тактичнее сообщить учителям, что не будет выступать Лиза Мусенкова на концерте.

Завтра они уезжают в Советскую Гавань.

Грише дали назначение.

Он будет теперь служить на должности начальника лагеря для пленных японских офицеров.

41. Советская Гавань. История железной дороги

И вот семья Мусенковых в который раз на вокзале Владивостока, знакомом до последней выбоинки на каменном полу. Девочки волнуются: каково будет в Советской Гавани. Григорий Сергеевич погружён в себя, сосредоточен и подтянут. Антонина тревожным быстрым взглядом проверяет: ничего не забыли?

Объявили посадку. Вот и их вагон. Плацкарт. Решили — недалеко. По прикидкам выходит — около трёх суток всего, и в плацкарте нормально доедем.

Нашли своё место, расположились. В вагоне оказалось много пассажиров. Все места заняты.

— Пап? Это что, все в Совгавань?

Григорий Сергеевич, вынырнув из своих мыслей, отрывисто поясняет:

— Нет, тут в основном до Хабаровска. От Комсомольска-на-Амуре, конечно, пассажиров будет меньше. В Хабаровске переформируют состав. Пока регулярных пассажирских рейсов до Ванино нет. От Хабаровска поедем спецсоставом.

— О! Спецсоставом! — округлили рты в удивлении Верочка и Лизочка.

Паровоз засвистел разбойницким посвистом, окутался клубами антрацитного дыма, потоптался на месте для разбега и — рванул!

— Ну, в добрый путь, — немного смущённо произнесла Антонина своё обычное напутствие.

В дорогу она припасла несколько варёных картофелин, две селёдки, немного хлеба, остаток сахара — чаю в поезде попить. В поезде всегда есть так хочется. Верно, оттого что трясёт всё время, вот еду в животе и утрясает.

Маме Тоне и Лизочке отвели две нижние полки, Вера и отец будут спать наверху.

И опять замелькал за пыльным окном плацкарта