Чужая Истина. Книга первая - Джером Моррис

только себе, а может даже женится. Шлюха — и вдруг жена. А между делом, ловя новые слухи о голоде в Хертсеме и стычках по берегам Севенны, мечтал сорваться и-и-и… Настоящий делец, глава семейства, уважаемый ветеран. Казалось, что всё это близко, осуществимо, желанно. И ведь среди людей было так легко, и планов вовсе не забрасывал, а только немного откладывал.

Не желая возвращаться ночевать в лес, но не имея денег на комнату, Эйден решил расплатиться с хозяином постоялого двора плащом и одеялами. По сути — тремя выделанными шкурами. Грузный мужик с жёсткой, кабаньей щетиной, не торгуясь взял предложенное и указал комнату во втором этаже. Небольшую, тёмную и холодную, но это не смутило Эйдена. Точнее — не это его смутило. Уходя, хозяин коротко кивнул Салагату.

По зиме клопов и блох в соломенных матрасах становится заметно меньше. Или они просто делаются добрее. В любом случае — привыкший ночевать под открытым небом, вместе с мошками и комарами, не должен быть слишком восприимчивым к подобного рода мелочам. Хотя, возможно привыкший попросту отвык от надоедливых насекомых, за пару зимних месяцев. Так он старался думать, ворочаясь, покряхтывая и недовольно сопя.

Показалось. Точно показалось. С тех пор, как Лоран рассказал, что такое паранойя — мне часто кажется. Хорошо. И на кой чёрт трактирщику в Эссефе линялые, засаленные шкуры? Кому они нужны, когда даже у городского частокола снег зверем истоптан? Так вот как раз от того и… Раз половина народу с охоты живёт — значит торгует, значит и скупщиков хватает. Вот и продать не проблема, даже такие. Да. А что кивнул — так ведь он тут прежде бывал. Да и вообще — чего бы не кивнуть. Богу-то.

Эйден сел на койке, гадая — куда отправился Салагат. Уходя, маг не сказал, а он постеснялся спрашивать. Отдохнуть с дороги толком не получилось. Отчасти, потому что не так уж устал, ведь шёл на сытый желудок, а лёгкая хромота теперь не так уж незаметна. Единственное узкое оконце в комнате было плотно прикрыто деревянным щитом, но снаружи уже наверняка совсем стемнело. Огарок сальной свечи, зажжённый с мыслями о ненужном расточительстве, медленно таял под ярким, весёлым огоньком. Сквозь толстые доски пола слышалось жужжание приглушённой разноголосицы. Внизу уже наверняка собралось не меньше двух десятков человек.

А то и все три… Эйден пристроился ближе к стене, перешагнув через длинную скамью. Махнул одной из двух женщин, сновавших туда-сюда с мисками и кружками. Не той, что видел днём, а другой, моложе и проще. Спросил выпить. На этот раз — чего покрепче. На принесённую бутылку с деревянной пробкой уставился с плохо скрываемым удивлением. Денег почти не осталось, продавать было особо нечего.

— Благодарствую… Никак в долг хорошим людям наливаете?

— Сказали — тебе можно, — дёрнула плечами курносая, коротко стриженая девка. Именно девка, в глуповато-смешливом лице было нечто детское, хотя даже полумрак не мог скрыть сетки резких морщин и тёмных кругов под глазами.

Не желая выдавать смущения, Эйден откупорил бутылку, потянул носом у горлышка, налил в маленькую глиняную чашу без ручки, что принесли вместе с самогоном. Сделал первый глоток резко пахнущего пойла. Снова вспомнил Лорана. Грязь и вонь полевого госпиталя. Шатающиеся фигурки, поспешно ковыляющие к лесу сквозь сумерки.

— Что, жжётся? — просипел язвительно носатый мужик. Он был в богатой, но изрядно замусоленной, грязной шубе нараспашку. Его медвежья шапка лежала тут же, на длинном столе, и походила па кусок измочаленной падали.

— Таки да. — Сказал Эйден тихо, вынуждая прислушаться. И, легко шевельнув кистью, сорвал крошечную синюю искру с кончиков пальцев. В чаше вспыхнул тусклый сизый огонёк.

Носатый громко хмыкнул. Нарочито пренебрежительно, но как бы признавая эффектный жест. Бросил на Эйдена последний взгляд и продолжил препираться с товарищами. Вокруг было достаточно людей, чтобы остаться наедине с собой. При желании.

Морщился Эйден, конечно, не от самогона. Привлекшая внимание носатого мина — была вызвана навалившимися воспоминаниями. Которые, как ни странно, помогли побороть сковывающую робость. Попросту отвлекли от ненужных мыслей. Дунув на огонёк он ополовинил чашу одним глотком. Замер, выжидая пару секунд, пока горячий комок провалится до самого низа, устроился чуть удобнее и принялся смотреть. Не явно, аккуратно и исподлобья, но с жадностью человека, решившегося, наконец, хоть на что-то.

Носатый вполголоса бранил товарища, одетого похоже, но беднее, за какие-то срубы, загубленные криворукими плотниками. Сипло ругался, обещал разворотить жопы, повырвать ноги, а то и убытки на его долю переложить. Лупоглазый, злобного вида мужичок, тянул вверх жилистую шею и почти трясся от негодования, отметая любые обвинения, пеняя на морозы, дороги и самого носатого. Лупоглазый этот был худ, лыс, а чертами лица и повадками напоминал болотную черепаху, старающуюся вылезти как можно дальше из панциря. Двое других, сидевшие вместе с ними, преувеличенно бодро кивали, соглашаясь с лысым, и изредка вставляли что-то о зиме, запасе времени или нехватке людей. Довольно скоро Эйден был уверен, что как раз эти двое и виновны в том, за что бранят лупоглазого. Уж слишком горячо они поддакивали и слишком вовремя переглядывались.

За соседним столом, таким же длинным, помещалось сразу человек двенадцать. Большинство из них почти молчали, усиленно работая челюстями и быстро поглощая разнообразную снедь, теснящуюся между кувшинами пива. Сидящий же во главе стола амбал вещал сразу за всех. Неприятным, лающим баритоном, так громко, что слышалось, пожалуй, и снаружи.

— И ведь не могёт мужик порядочный и помыслить, чтобы ближнему своему так прямо под нос наделать! Совершенно точно знаю и сомневаться не думаю! Всё это случай, чертовщина и разгильдяйство, но уж никак не злонамеренный ход. Вот! Ведь если только подумать. Вот просто бы подумать взять, то выходит — несчастные не просто сгинули, тюки вместе с собой загубивши, а нарочно на самое подлое зло решились. Но ведь обман да кража у товарищей так просто не бывает, уворованное ведь кому сбыть надобно, а это уж совершенно никак и совсем того! Помню вот, со мной было…

И пока откровенно зловещего вида здоровяк рассказывал, как неприятно поразил его давний случай, как не хотел он спрашивать с лагерного воришки и как совестно было того визжащего воришку живьём да почти здорового закапывать — Эйден постепенно понимал, зачем всё это так громко, прилюдно и до хрипоты. Понимали, похоже, все, кто слышал, а не услышать лающих причитаний было просто невозможно. Собственно, истолковать их иначе — тоже было непросто. Эйден не знал, какой