И все небо для нас - Юлия Лим

нему. Она готова смотреть ему в рот и часами слушать его голос. Если бы можно было перенять у него эту способность, я бы многое отдала.

– Ты бы хотела себе домик на дереве, Мила? – продолжает Дей.

– Да! Ты мне его постлоишь? – Он кивает. Глаза сестры наполняются восторгом, она прыгает с ноги на ногу от нетерпения. – Плавда-плавда?!

– Правда-правда. Только не в этом году, – видя, как сникают плечи Милы, Гордей добавляет: – Начнем строить следующим летом. Один я не справлюсь, и мне нужна смелая помощница…

– Я! Я помогу тебе! – сестра тянет руки вверх и улыбается во весь рот.

– Вот и договорились.

* * *

Вдоволь нагулявшись, мы устраиваем привал на лужайке. На нашем месте. Мила сидит на коленях, пачкая штанины комбинезона землей, и плетет венок из одуванчиков. Понятия не имею, где она их нашла.

Гордей садится и вытягивает ноги, упершись ладонями в землю. Сегодня он в черной футболке. В прошлый раз он уже был в ней.

– Я думал, может, перекрасить сердце на кармашке в красный.

– Зачем?

– Белый, конечно, красивый цвет, но слишком безжизненный. Или нейтральный. Кое-где в Азии люди приходят на похороны в белых одеждах. Все значимые перемены происходят в сердцах, и они должны быть выделены как-то иначе. Ярче, что ли.

Меня поражает, с каким спокойствием он говорит о многих вещах. Если бы я его не знала, то решила бы, что он холодный и странный тип. Но в его легкости нет поверхностного отношения, в словах нет злобы, во взгляде нет презрения. Пожалуй, Гордей – самый искренний человек из всех, кого я знаю.

– Есть что-то, чего ты не умеешь? – сгибаю колено и обнимаю его. Другую ногу поджимаю к себе.

Гордей задумчиво смотрит вдаль.

– На самом деле я совершенно не умею находить общий язык с людьми.

– Да ладно? Ты? Серьезно, что ли?

– Серьезно. Ты мой первый настоящий друг. Никто не разговаривал со мной без издевок или скрытых смыслов. Ты единственная, кто принимает меня таким, какой я есть.

Мы переглядываемся. Чувствуя, что ему нужна поддержка, пытаюсь искренне улыбнуться. Уголки губ подергиваются и растягиваются. Гордей, заметив мой жест, тоже начинает улыбаться – широко и открыто. Кто-то тонет в глазах, а меня слепит его улыбка.

– Спасибо, Вер.

– За что?

– За то, что ты есть.

Сзади подбегает Мила. Она что-то восхищенно рассказывает Дею, но я не слушаю.

В последний день лета мое сердце остановилось, чтобы в следующий миг забиться как-то иначе.

12

Меня представляют классу, в котором не оказывается ни Гордея, ни Лиды. Чудеса случаются, но не со мной. Ребята здесь дружелюбные, но у всех уже есть друзья, они давно знакомы и у них в тысячу раз больше общего, чем, возможно, появится со мной до выпускного.

Поэтому я сижу за партой и изо дня в день рисую в тетради.

Сначала это наброски класса, силуэты одноклассников, желтеющие листья деревьев за окном. Потом – перерисовка родителей с единственной фотографии.

Я настолько привыкаю рисовать, что после школы не сразу возвращаюсь домой. Могу часами сидеть на нашем с Деем месте и рисовать родителей в альбоме. Проецирую на бумагу моменты, которые могли бы быть в моей жизни, если бы все сложилось иначе. Интересно, если бы папа не умер, мама бы не заболела? Родилась бы Мила? И если да, то какой бы она была?

Сюжеты, совсем сказочные, выстраиваются в фантазии друг за другом. Не успевает закончиться вторая неделя сентября, как в альбоме не остается свободного места. Прячу его под свой матрас.

* * *

Однажды Мила приходит домой расстроенная. Она бросает рюкзак и обиженно топает на кухню, позабыв снять обувь. Собираюсь сделать ей замечание, ведь полы дома мою я – Ирме тяжело наклоняться, да и лишняя нагрузка ей ни к чему. Она и так посадила нас с сестрой себе на шею и не жалуется. Я могу отплатить ей за доброту только делом.

– Мила, – начинаю я, но та звонко и возмущенно перебивает:

– Больше никогда в школу не пойду!

Мы с тетей озадаченно переглядываемся. Она ставит мытую тарелку в сушилку и подходит к Миле.

– Милая, что случилось? – Ирма берет ее за руки.

Сестра раздраженно сопит, сдувает выбившиеся из косичек светлые прядки с лица.

– Надо мной смеются, потому что я калтавая!

Вот и ты попала в реальный мир, думаю я, от досады почесывая затылок.

– Со мной никто не хочет иглать… – Мила опускает глаза, и ее лицо становится невыносимо грустным.

Едва сдерживаюсь, чтобы не обнять ее.

– Ну и дураки! – рявкаю я. – Хочешь, отведу тебя в школу и все увидят, что у тебя есть старшая сестра?

– Нет! Так будет только хуже, – резонно замечает Мила. И вздыхает протяжно так, обреченно.

– Тогда давай исправим это, – предлагает тетя.

– Как?

– Мы научим тебя выговаривать «р».

Мила недоверчиво смотрит на Ирму, а потом косится на меня, ища поддержки. Начинаю кивать как заведенная:

– Да-да, давай. Это на самом деле не так сложно, как кажется.

Сестра молчит, раздумывая. Даже пальчик к подбородку прикладывает. А потом, окинув нас с тетей взглядом щенка, жалобным тоном тянет:

– А можно я сначала съем шоколадку, а потом лешу?..

– Можно, – отвечает Ирма.

Опережаю ее, достаю из шкафа шоколадку с фундуком и протягиваю сестре.

– Не ешь слишком много, аппетит перебьешь, – предупреждаю ее.

– Холошо, – сестра уходит наверх, наследив грязной обувью на полу и лестнице.

Ладно, у нее был плохой день. Просто вымою пол еще раз… когда доделаю уроки.

– Вера, а у тебя все хорошо? – интересуется тетя.

– Да. Обычно.

– Никто не задирает?

– Нет, у всех в голове учеба и экзамены. Класс довольно хороший, – скромно улыбаюсь, а про себя думаю, что мне не хватает Гордея.

Не могу же я все время рисовать. Так и рука отвалится, и пальцы сотрутся.

– Ты что-то в последнее время сама не своя, – замечает Ирма.

Вот блин. Еще не хватало, чтобы она обсуждала мою подавленность с дядей. А ведь они наверняка разговаривают о нас с Милой, когда мы не слышим.

– А что не так? – холодно отвечаю.

– Поздно возвращаешься, мало времени проводишь с сестрой… и Гордея давно не видно.

Что правда, то правда. Мы с ним иногда пересекаемся в коридорах, киваем друг другу в знак приветствия, но не больше. Помню его опасения, что из-за него могут начать докапываться до меня, но все равно неприятно. Как будто он принял решение за нас обоих. Я ведь говорила, что не хочу обрывать