Любовь-нелюбовь - Анхела Бесерра

Все было так, как и прежде. По-прежнему резвились в воде те рыбки, которыми он так часто любовались в детстве. И те, которых он боялся (не потому что были опасны, а из-за того, что у них были уродливые головы, способные внушить страх ребенку), тоже были на месте.

Он заметил на дне морскую звезду, достал ее и подал Эстрелье, которая пребывала в состоянии похожем на транс, — она чувствовала, что это ее мир, ей казалось, что она принцесса этого подводного царства, одна из тех самых нереид.

Когда они наконец пресытились великолепным зрелищем, то вышли на берег, упали на песок и предались другому наслаждению — объятиям и поцелуям, а когда им надоел песок, проникавший во все поры, побежали к морю и продолжали любить друг друга в воде. Устав от водной акробатики, они заснули под крики птиц, которые появились вместе с последними лучами заходящего солнца. Горизонт потемнел и приготовился к долгой ночи. На небо медленно выплыла его царица — просоленная луна, такая полная, что казалось, она вот-вот лопнет.

А в это время в доме пятьдесят семь по улице Ангустиас ветерок, пахнущий фиолетовыми колокольчиками, сменился ураганом страсти. Давид и Фьямма недолго месили мокрую глину — тела их не выдержали напряжения, и вскоре их руки погружались уже не в глину, а в податливую плоть. С той секунды, когда она ощутила дрожь Давида, Фьямма была не властна в своих желаниях. Было уже поздно противиться страсти. В руках скульптора ее тело становилось послушной массой, из которой он мог лепить все, что ему было угодно.

Они не помнили, как оказались на земле, — белые одеяния сорваны, тела испачканы землей и глиной.

Фьямма таяла в умелых руках Давида, который "ваял" такие ласки, о которых она и не подозревала. Он знал ее тело в мельчайших подробностях. Еще бы: вот уже двадцать пять лет он лепил его из глины, вырезал из дерева, высекал из камня. Он создал это тело в своем воображении, он мечтал о нем, не зная, что оно существует на самом деле. Он давно потерял надежду найти свою мечту, а потому вкладывал всю любовь в холодные изваяния, которые создавал и которые создавали из него большого художника. И вот он держит свою мечту в руках, может обнять, поцеловать, прижать к себе. Может раствориться в ней, теряя от любви голову. Сколько раз он гладил рукой эти каменные фигуры? Сколько раз просил небо оживить хотя бы одну из них, хотя бы на одну ночь!

И вот в пятьдесят лет он ощутил вкус любви. И любовь эта была из мира искусства. В ней была вся та красота, какая была ему необходима. Она была женственной, чувственной и нежной. Была легкой и воздушной, точно перышко. Была девственной, словно нешлифованная яшма, — Давид угадывал по стонам Фьяммы, что никто никогда не ласкал ее так, как делал это он. Вот почему в тот вечер он обращался с телом Фьяммы, словно это был новый материал, из которого его руки должны сотворить новую женщину. Не осталось ни одного сантиметра на ее теле, которого Давид не перевоссоздал бы. Его пальцы были инк совершенные инструменты для извлечения стонов       наслаждения. С особым трепетом он ваял грудь Фьяммы, медленно и осторожно выравнивая каждую полусферу, каждый лепесток готового раскрыться розового бутона.

Давид не спешил — творение, выходившее из-под его рук, было бесценным. Как опытный скульптор, он завершал сначала одну часть фигуры, а потом переходил к следующей. Он взял в руки нетронутое лицо любимой и языком, словно резцом, изваял один глаз, затем другой, обозначил брови, ресницы, линию носа, спустился по одной из скул к мочке уха и задержался там, тщательно и осторожно высекая прелестную ушную раковину.

Фьямма чувствовала, как с каждой минутой возрождается дается ее кожа. Словно пробуждается от летаргического сна. Словно она умерла много лет назад и сейчас рождалась заново. Каждой порой чувствовала она, как возвращаются к ней чувства. Фьямма с детским восторгом отдалась игре в создание "живой статуи", зачарованная творившими волшебство руками Давида.

А Давид утолял голод медленно. Он хотел налюбоваться ею, почувствовать ее всю не только губами, но и глазами, насладиться каждой складочкой ее тела. "Это не то что камень", — думал он. Тело Фьяммы отвечало на его ласки горячо и страстно, не так, как холодный мрамор.

Когда Давид насытился живой плотью, а Фьямма — нежными прикосновениями, они перешли к ритмичным движениям. Фьямма скакала верхом на Давиде, как на этрусском коне из своего сна, а Давид, словно резцом, рассекал нутро Фьяммы.

Так шли часы, и все так же струился пот по разгоряченным телам, все так же раздавались вздохи и стоны, сопровождаемые журчанием фонтана и хлопаньем крыльев кружившей над ними рыжей голубки. И наступил вечер, пьяный от разлитого по небу красного вина.

Они опомнились, только когда стемнело. Поднялись с земли и побежали смывать с себя грязь и пот. Встали под душ, чтобы вернуть коже цвет, потерянный при рождении новой любви. Теперь между ними была не только душевная близость — они сроднились и душой и телом.

Стоя под струями воды, они ловили их губами — их иссушила любовь, в них не осталось ни капли влаги, — а потом жадно искали губами любимые губы: не могли насытиться друг другом. И в конце концов снова оказались на полу. Вода хлестала из душа, заливая фиолетово-голубой мозаичный пол, а они не замечали этого — для них сейчас существенней только губы, руки, вздохи, слова и красноречивое молчание.

Вконец утомленные, они оделись в лунный свет. Луна в ту ночь добралась до каждого уголка дома, залив его весь серебряным сиянием. Давид, обожавший ночное небо, заменил старую крышу на стеклянную, сквозь которую каждую ночь можно было любоваться Млечным Путем и созвездиями, наблюдать кометы и смотреть на Луну. Давид не мог пропустить ни одного спектакля, который разыгрывался на темном бархате ночного небосвода. Его спальня была своеобразной астрологической обсерваторией. Они лежали обнявшись в постели и наблюдали за танцем луны, то появлявшейся из-за облаков, то снова прячущейся за ними. Воспоминание о Мартине на миг омрачило радость Фьяммы. О нем напомнила ей луна — Фьямме хотелось в эту ночь подарить Давиду полную луну, но она была подарена уже много лет назад. И принадлежала Мартину. "Боже мой! — думала Фьямма. — Ведь я замужем!" Давид, не подозревавший о ее мыслях, погладил Фьямму по щеке, и это прикосновение заставило ее забыть обо всем остальном. Ей хотелось лишь лежать в объятиях Давида и смотреть на ночное небо.

Позднее, когда все вокруг погрузилось в ночную тишину, Фьямма тихо встала, стараясь не разбудить уставшего Давида, на цыпочках спустилась по лестнице, чтобы достать из сумки телефон и позвонить мужу. По дороге она поскользнулась на мокром после недавней сцены полу и едва удержалась на ногах. Нашла свое обручальное кольцо, но решила пока не надевать его. Набрала номер. Не было даже гудков — автомат сообщил, что "абонент находится вне зоны действия сети". Фьямма решила оставить короткое сообщение: она не сможет вернуться домой вечером, потому что пациентке очень плохо. "Извини" и "спокойной ночи" скрыли чувство вины за ту радость, которую она испытала, когда услышала автоответчик: муж обязательно почувствовал бы фальшь в ее голосе. Он ненавидел ложь.