Риф - Валерий Игоревич Былинский

— здесь», — говорит чуть сиплым, будто бы простуженным голосом черноволосая девушка, высовывая голову в дверь. Она выходит на каменный порог босиком, в длинной футболке. Смуглая кожа, глаза прищурены — глаза индианки. «Привет, ниньо», — говорит она, подходит ближе. Она маленькая, намного ниже меня. Подойдя вплотную, Ху-анита складывает руки за спиной, встает на цыпочки и, чуть опершись о меня упругой грудью, — я покачнулся — целует, почти попадая в губы. Вдруг закружилась голова. Я чувствую, как пахнет кофе, крепким, черным. Голова меня кружится так же, как в тот день, когда я впервые закурил. Я говорю, зачем-то тоже стараясь сказать сипло: «Привет, Хуанита…»

Хуанита рассматривает мою рыбу, выбирает самую большую, идет готовить. «Ты поможешь, Павлик?» — Она оборачивается и, не в силах удержаться, громко зевает, потягивается всем телом, широко разводя чуть согнутые в локтях руки. Затем, бросив окуня, поднимает руки, голова запрокинута, футболка ползет вверх, и я вижу, догадываюсь, что под ней ничего нет. У многих очень молодых девушек здесь сиплые с хрипотцой влажные голоса. Голос Хуаниты всегда был будто невыспавшийся, чуть смеющийся, чуть беззащитный. Такие голоса странно, страшно слышать у высохших старух. Будто ветер колышет старое сухое дерево, и оно хрипит, вспоминая о страсти. А Хуаните было тогда, кажется, восемнадцать.

После полудня мы вышли втроем на трассу, остановился автобус, и проснулся я уже в Гаване, возле гостиницы «Тритон». На малеконе установили деревянные трибуны, продавали из бассейнов пиво со льдом. Сиро купил всем по огромному стакану, в который входило четыре бутылки. Мы бродили по старой Гаване, где-то здесь жила Хуанита. С ней беспрестанно здоровались какие-то парни, какие-то мальчишки вроде меня. Один из них, негритенок, подскочил ко мне, хлопнул по плечу, вырвал стакан и отпил пива. Я его толкнул. В это время девчонка лет двенадцати бросила в меня серпантином. Я оглядываюсь. Ни Сиро, ни Хуаниты нет. Толпа маленьких негритят окружает меня, у них отвисшие животы, они дергают меня за шорты, за рубашку. Голос Хуаниты, она хрипло кричит, ругается. Моя рука в ее руке, ее пальчики меньше моих в два раза, но они крепкие, я точно привязан к ней. Она куда-то меня тащит по узким улицам, мы тремся о белые стены домов. «Здесь, — говорит она торопливо, — здесь, сейчас, ниньо…» — «Это твой дом?» Я кричу, потому что музыка, треск барабанов, маракасы рядом, где-то близко уже началось. Я ничего не понимаю, мне кажется, что уже темно, я стараюсь посмотреть наверх, но вижу лепные балконы, плиты, камни. Я не знаю, который час. Мы поднимаемся вверх по лестнице, она оборачивается: «Ну давай же, ниньо, давай», — и запах черного кофе кружит голову, щекочет ноздри. Поднимаясь за ней, я споткнулся, вздрогнул, ткнувшись подбородком во влажную ткань ее цветастой кофточки. Мы очутились на коленях, лицом к лицу, и я вдруг, приоткрыв рот, дотронулся губами до ее губ. «Ты не ушибся? — насмешливо, хрипло спрашивает она. Потом встает, поднимает меня, берет под локти. — Уже пришли, уже почти, — сипло, беззащитно, — вот сюда…» Она возится с ключами, музыка тише, она где-то очень далеко. Мы идем. Мне кажется, в этих комнатах полно людей, я слышу их запах, терпкий, горячий, и спрашиваю, где они. «Они все на карнавале». — «А где Сиро?» Хуанита приносит ром «Каней», ставит два бокала на стеклянный столик. Мы садимся на коврики из пальмовых листьев. Потом я пробую взобраться на кресло-качалку, но сразу пол с потолком меняются местами. «Что с тобой, ниньо?» — она садится на корточки рядом, заглядывает в глаза. Запах жутко крепкого кофе. Меня мутит. У нее невероятная грудь. Она сидит, ягодицами на полу, широко расставив ноги в коротких, невероятно тесных шортах. «Сейчас…» — Я перешагиваю через ее голову. «Ты куда?» — «Я сейчас». Ищу туалет, ищу место, где бы спрятаться от страха. Потом ищу душ, кран, чтобы включить воду. Почему темно? В шуме воды мне слышатся слова, едкие, равнодушные: «У тебя. Ничего. Не получится». И тут я слышу, как она говорит — хрипло, насмешливо, зажигая каждой буквой мой засушливый стыд: «Эге-гей, где ты, мучачо?» Я возвращаюсь, упираясь руками в стену, на запах кофе, щекочущий мне ноздри. Я вновь могу держаться прямо, я не сутулюсь. Как темно! Я никогда не думал, что это у меня случится в такой темноте. Я сначала нащупал спинку двуспальной кровати. Потом, продвинув руку, нашел теплую ступню Хуаниты, и тотчас маленькие пальчики нашли щелки и поместились — уютно и уверенно — между моих растопыренных пальцев. «Ну же, мучачо…» Медленно, очень медленно, стараясь не дышать громко, я отвожу ее правую ступню. Левая рука ищет левую. Ее пятка похожа на вспотевшую ладошку. Я нависаю над ней, разведя руки. Мои локти утопают в ее подколенных ямках. Я погружаюсь, медленно, дыхание за дыханием выпуская из нее крик, — так толчками выходит кровь из рыбы, подстреленной на очень большой глубине. Затем что-то происходит. Вдруг все меняется, да-да, вдруг. То ли она первая услышала, то ли я. Но я повернул голову. Глухой удар. Нет, стук, прямо в окно — ты слышишь, Хуанита? Она слышит. Недоумение, брезгливость на ее лице. «Хуанита, что это, это — они?» — «Кто это — они?» — «Да не притворяйся, ты же все знаешь, говори: они?» — «Ах, это… стук! Ну да, они, так что же, пройдут к себе, и все тут…» — «Да как они смеют!» — Я разъярен, открываю жалюзи, распахиваю окно, и мне в глаза бьет розовый свет солнца. Слабый, терпкий запах кофе.

«Вставай, вставай, Павлик, — трясет меня за плечи Ху-анита, — пора вставать, сейчас явится куча моих родственников». — «А где Сиро?» — зачем-то спрашиваю я. — «Он на работе». — «Какая работа? Ведь карнавал, никто не работает…» — «Ну, маяк должен светить каждую ночь. И никакой карнавал тут не поможет. Ну что, поехали? — она прямо в постели одевает меня. — Позавтракаем в кафетерии. У нас ведь нет времени». — «А ты-то куда?» — спрашиваю я, искренне удивляясь. «И я — на работу, — она хрипло смеется, — я теперь в гостинице «Линкольн» работаю, знаешь? Ну что так смотришь, да, теперь я возить вас в школу не буду. Какая-нибудь другая объявится. Влюбишься в нее, а, ниньо?» Она смеется, целует меня. На стенных часах шесть. Мы выходим, Хуанита запирает дверь. В узком проходе между двумя домами, прямо под нашим окном, застряла карнавальная конструкция — из тех, что ставят на грузовик и сверху на нескольких ярусах танцуют. Конструкция