Игры на острове - Джоанна Макдональд

Нелл вздохнула и закрыла глаза.

— Честно говоря, мама, у меня не было ни минутки подумать даже о том, что надеть сегодня вечером, уж не говоря о том — счастлива ли я или нет. Я подумаю об этом, когда откроем гостиницу и дела пойдут гладко — если такое когда-нибудь будет!

— Но я беспокоюсь о тебе, дорогая. Ты здесь изолировала себя от всего и так много на себя взвалила, наверняка тебе лучше работалось с теми интересными людьми на телевидении, да еще имея массу друзей в Лондоне?

— Честное слово, мама, у меня — все прекрасно, — заверила ее Нелл. — Признаю, я устала, но как только мы откроем гостиницу, я смогу немного передохнуть. Это были самые изнурительные шесть месяцев в моей жизни, но дело того стоит, верно ведь? Конечно, ты не видела это место до того, как мы его купили, но представить ты можешь, сколько тут всего надо было сделать.

— Ну, а ты прекрасно не выглядишь, — искренне сказала ей Дональда. — У тебя под глазами мешки, болезненный цвет лица, и я вижу, что ты даже прибавила в весе, хотя как тебя угораздило поправиться, когда ты много работаешь, я просто не понимаю. Ты выглядишь так, будто поставила на себе крест, Нелл.

— Господи, мама, большущее спасибо за критику, — фыркнула дочь. — После твоих слов мне кажется, что я стою миллион долларов.

В теперешнем состоянии духа Нелл была слишком взволнована, чтобы пропустить мимо ушей замечания матери, как она обычно пыталась делать.

— Видишь ли, у меня в голове мысли о сотне важных вещей — тут не до блеска в глазах, не до сияния кожи и не до фигуры. Когда же ты, наконец, поймешь, что я не Синди Кроуфорд? Я же знаю: все, что для тебя очень важно, для меня совсем не имеет значения!

Дональда нервно кашлянула, подняв ко рту свою тонкую руку с ногтями, покрытыми жемчужным лаком. Она выглядела страдающей.

— Что для меня очень важно — это твое счастье, Нелл. Такого рода дело подходит для Тэлли, он привык работать с большими деловыми концернами, а ты другая. Ты нежная душа, любишь готовить. Тебе надо выйти замуж, родить детей, не стараясь быть напористой и самоуверенной. Это тебе не идет.

— Что же, поздновато сейчас об этом думать, мама, даже если ты права, а ты не права.

Нелл поднялась, нехотя ступая на ноги, чувствуя при этом боль в каждом суставе ступней.

— Очень приятно, что ты обо мне волнуешься, на самом деле — приятно, но теперь я уже девочка большая, и не только в том смысле, что ты имеешь в виду. Я должна доделать и закончить то, что начала. Что-то я не помню, чтобы ты когда-нибудь прежде рекомендовала замену пеленок-распашонок как достойное занятие… Я извиняюсь, что не была такой дочерью, которая тебе могла бы нравиться, но уж во всяком случае — я не наркоманка и не живу на берегу Темзы в картонных коробках.

— Но я не хочу, чтобы ты менялась, дорогая, — сказала Дональда, ресницы которой, накрашенные дорогой тушью, заблестели от слез. — Просто я хочу, чтобы ты была счастлива, и боюсь, что ты никогда не обретешь счастье, затерянная здесь, какое бы это ни было прекрасное место.

Нелл еле сдержала готовые вырваться слова возмущения и, наклонившись, ласково положила руки на плечи матери.

— Я сейчас собираюсь переодеться, мама, но, прошу прощения, хотела бы сделать это без тебя, если ты не против. Увидимся внизу через полчаса.

Нелл крепко поцеловала мать в щеку и медленно пошла в ванную, которая, как и в покое под ней с арочным потолком, была сооружена в старинной гардеробной.

Дональда была изумлена и задета. Она встала и, пройдя через комнату к зеркалу, стоявшему в углу, вытерла глаза салфеткой, взятой из коробки рядом с постелью Нелл. Задумчиво она дотронулась до шелковой блузы и брюк цвета морской волны, подобранных в тон, которые Нелл повесила, очевидно, для того чтобы надеть сегодня вечером, несмотря на свое заявление, что у нее совершенно нет времени подумать о своем внешнем виде. Сердито дернув плечом, Дональда вышла из комнаты.

Старшая сестра Крэга Армстронга, Тайна, была хорошенькой темноволосой девушкой, которая очаровательно выглядела в черном бархате, украшенном белым, сидя у арфы на нижней ступени главной лестницы. Стоящая арфа доставала ей до плеч; на резной полированной раме, формой напоминавшей изогнутым треугольник, был натянут один ряд струн, которые под ее быстрыми пальцами издавали мелодичные заунывные и переливчатые звуки. Музыка рисовала воображению картины открытых ветрам холмов и рек с быстрым течением; несущиеся по небу облака и звонкую песню жаворонка, который прячется весной и летом на шотландских торфяниках, поросших вереском. Музыка заполнила холл, откуда шла лестница и коридоры, приветствуя семью и друзей, когда люди выходили к обеду из своих комнат, и мелодией призывая спускающихся по лестнице к взаимному прощению. Общие комнаты замка были освещены свечами, и в воздухе распространялся запах горячего пчелиного воска, смешиваясь с ароматом цветов вишни, распустившихся от тепла разожженных каминов. В окнах отражались мерцающие огоньки свечей; они странным образом оживляли картины, изображающие природу и сцены деревенской жизни, развешанные на стенах в позолоченных рамках, и казалось, что нарисованные тонкой кистью деревья и травы гнутся, а зайцы и фазаны бьются в ужасных предсмертных конвульсиях. У людей, одетых в костюмы для обеда или килты с черными куртками и серебряными пуговицами, были белые рубашки со складками и оборками. Женщины были в разноцветных шелках и тафте, бархате и кружевах, в длинных и коротких юбках, в широких и узких брюках, в ушах и на шеях у них сверкали драгоценности. «В самом деле, — подумал, оглядев всю эту компанию, Тэлли, — они все выглядят достаточно состоятельными, чтобы осилить наши цены. Как жаль, что они не заплатили!»

Его меркантильные размышления были прерваны внезапным появлением четы Макферсонов. Надо признать, что при первом же взгляде на жену Рыболова Мака все рациональные мысли из головы Тэлли испарились. У него внутри словно фейерверк разорвался, горло сжало, а сердце застучало, как молот.

Флора Макферсон была из числа тех женщин, которые светятся внутренней красотой, ее синие глаза излучали тепло, а губы были нежны и красивы. Золотистые волосы, светлая гладкая кожа составляли полный контраст с густыми бровями и чувственными красными губами ее мужа. Флора Макферсон была одета в довольно старомодную вышитую голубую блузку, которая обнажала гладкие, ослепительно белые плечи и облегала грудь. Блуза была заправлена в широкую, длиной до пол-икры, юбку из ярко-синей тафты, подпоясанную широким кожаным ремнем с пряжкой. Флора Макферсон была обворожительна. Ее муж молча стоял за ее спиной, крепкая шея его неудобно нависала над воротником и галстуком, которые его душили; Макферсон подталкивал жену в комнату и в то же время опасался, что кто-нибудь осмелится к ней обратиться.