Мой любимый враг - Рита Навьер

***

В столовой наши устроили очередной цирк. Теперь все садились подальше от Женьки, кроме, разумеется, Лиды Бусыгиной. Она мужественно демонстрировала свою верность Зеленцовой, правда, беспрестанно чихала, кашляла и шмыгала носом, а Женька кривилась, морщилась и отворачивалась от верной подруги.

Со мной же некоторые из наших пытались заговаривать, но я как гордая – если и отвечала, то сквозь зубы, нехотя. А если бы не ликовала так в душе – то вообще могла бы послать. Потому что не надо быть таким стадом.

С Филей, правда, обменялась парой фраз вполне дружелюбно, пока не появился он – Дима Рощин.

Весь обед мы с ним многозначительно переглядывались и улыбались друг другу. И потом вместе вышли из столовой, вместе добрели до коридорчика, где находились наши раздевалки.

– У вас на стадионе будет физра? – спросила я.

– Да. Я смотрю, анафеме конец? – улыбнулся он.

– А-а, ты про бойкот? Ну да, но мне, знаешь, всё равно.

Он на это лишь усмехнулся, затем напомнил:

– Значит, встречаемся после уроков? В сквере за школой?

– Да, – кивнула я. – А куда пойдем потом?

– Куда захочешь. Есть у меня несколько вариантов, – загадочно улыбнулся Дима.

Мы разошлись с ним по нашим раздевалкам за пару минут до звонка. Девчонки, и наши, и из 11 «А», уже переоделись и убежали в спортзал. Только Бусыгина сидела неприкаянная в одиночестве.

– Чего сидишь? – спросила я, снимая блузку.

– Меня освободили, – прогундосила она. – По болезни.

– Ну так иди домой. Лечись.

– Я жду.

Я не стала спрашивать, кого она ждёт – и так понятно.

На физкультуре Попович заявил, что на день здоровья, оказывается, наши поедут вместе с ашками. То есть в лагерь поедет не только наш класс, но и вся параллель. И помимо эстафеты, прыжков в мешках, перетягивания каната и прочего подобного будут соревнования по волейболу, поэтому надо потренироваться как следует.

Наши сразу заныли: «Зачем нам эти ашки? Лучше бы без них».

Ашки тоже не обрадовались: «Кто это придумал? Нафиг нам бэшки? Мы их не хотим!».

И только я молчала. Не потому что не поеду. Как раз наоборот именно сейчас мне захотелось поехать. Очень! Как никогда. Я даже спросила у Фили, сколько сдавали на поездку.

– По три штуки, – ответила она.

Три тысячи – для них это сущие копейки, а для меня почти все мои деньги, которые удалось скопить за лето, подрабатывая то там, то сям.

Если быть точной – заработала я почти семь тысяч, но кое-что прикупила к новому учебному году. Туфли, новую блузку, пару капроновых колготок, кое-что из канцелярии. А ещё выпускной впереди. На отца я не рассчитываю. Он хоть и устроился недавно грузчиком со сдельной оплатой, но половину сразу же пропивает. А то, что я успеваю у него, беспробудно пьяного, вытащить из карманов, приходится откладывать на коммуналку и еду. Иначе никак.

Так что день здоровья для меня все еще непозволительная роскошь, вздохнула я, но тут же отмахнулась от грустных мыслей. Что я в самом деле? Ведь через полтора часа мы с ним и так встретимся.

***

Вымотанные и взмокшие, мы – ну, те из нас, кто играл в волейбол, а не просиживал в качестве зрителей на лавочках – ввалились в раздевалку.

Наши по инерции устало переругивались с расстроенными ашками – мы разделали их под орех. Все партии они нам продули.

Я так вообще была сегодня в ударе, аж до сих пор отдышаться не могла. Но выяснять отношения ни с кем не хотела. Да ну их всех! Я рвалась душой в сквер…

Поколебавшись, решила, что быстренько приму душ.

Вообще-то из девчонок душем мало кто пользуется, особенно когда физ-ра последним уроком. Вот парни, те – да, а мы – лишь изредка. Да и как бы зачем, если до дома дотерпеть можно.

Но сейчас я боялась, а вдруг от меня будет пахнуть – после полуторачасовой игры пот с меня ручьем стекал. Да и не хотела я предстать перед пижоном Рощиным взмыленной и расхристанной.

Волосы я скрутила в пук на макушке, чтобы не намочить. Полностью разделась в предбаннике, закрылась на щеколду и зашла в кабинку. Быстро ополоснулась чуть теплой водой и выскочила. С трудом натянула на мокрое тело трусики и бюстгальтер, отметив про себя между делом, что из раздевалки больше не доносятся ничьи голоса.

Вышла из душевой и остолбенела, холодея. В раздевалке не было никого и ничего. Вообще ничего. Ни на крючках для одежды, ни на скамейках, ни под скамейками. Кто-то унёс мои вещи, мою сумку, мою одежду, всё…