Я третий нанесла удар - Мацей Сломчинский

и единственный человек, которого я когда-либо любила и которому хочу быть верна, и не хочу никого другого. Это стало большой радостью, я поняла, что на такую верность я способна. Такая верность — настоящая, потому что возникает не из приказа или запрета, а исключительно из желания… Тогда Спарроу… и не только Спарроу… должны были исчезнуть. — Она замолчала. Ее спокойный, тихий голос еще какое-то мгновение продолжал звучать у них в ушах. — Но Спарроу не захотел исчезнуть, — внезапно сказала она. — Не только не захотел, но именно тогда начал требовать, чтобы я ушла от Айона, а он оставит Люси. Это было ужасно. Я не знала, что делать. Тянула, обманывала его, наконец решила со всем покончить. Когда он написал в Лондон, упрашивая о встрече, я приехала сюда и сказала ему вчера, что мы должны забыть друг о друге. Перенес он это тяжело, а затем исчез в темноте. Я сходила с ума от страха. Но я — актриса и умею приходить в себя быстрее, чем это кажется возможным. В кабинете Айона сидела, щебеча и прислушиваясь, не подходит ли Спарроу. Наконец решила, что он уже вернулся в дом. Встала и пошла наверх. Через дверь гардеробной услышала его голос в комнате Люси. Начала верить, что он ничего не скажет Айону. Я лишь боялась их решающего разговора. Когда Спарроу придет к Айону и скажет, что прекращает с ним сотрудничать, тот начнет задавать вопросы. Он будет ошеломлен и, может, даже начнет упрекать Спарроу. И тогда… Я боялась принципиальности Спарроу. Есть такие достоинства в мире, наличие которых приносит больше вреда, чем их отсутствие. Вдруг он захочет сказать правду? Очиститься перед приятелем? Айон понял бы его, но никогда не понял бы меня. Даже если бы он простил, наше счастье оказалось бы похороненным. Я начала жалеть, что не убила Спарроу в парке! — Она помолчала, потом продолжила: — Да! Я говорю вам правду: пожалела. Но было уже поздно. Мне оставалось ждать результата их разговора. Около одиннадцати ко мне вошла Люси, попросила дать ей пишущую машинку. Я дала. Она явно ничего не знала. Это было доброе предзнаменование. Спарроу прежде всего просил бы у нее прощения — я знаю мужчин. Разумеется, получил бы его, ведь она любит мужа больше жизни… А я?.. Ждала дальше… Айон не возвращался, хоть и обещал прийти пораньше… Я сказала ему, что очень хочу, чтобы он пришел. Ведь мы не виделись целую неделю. Я подошла к двери, а затем на цыпочках проскользнула в гардеробную. Из-за двери доносился голос Спарроу. И плач Люси. Была уже половина двенадцатого… Я вернулась к себе. Что-то происходило… Но что? Что он ей сказал? Я никогда не предполагала, что Люси способна плакать. Потом мне показалось, что Спарроу вышел из комнаты и спустился вниз. Я приоткрыла свою дверь и попыталась рассмотреть, кто спустился, но ничего не увидела. Боялась заглянуть к Люси. Боялась, что она придет ко мне и устроит мне скандал. Я опасалась за нашу жизнь с Айоном. Нервы у меня вышли из-под контроля. Я упала на постель и долго лежала, ожидая, что в любую минуту дверь откроется и войдет Айон. Но дверь не открылась. Когда я взглянула на часы, было двадцать пять минут первого. Видимо, что-то случилось. Я подумала: наверное, Спарроу все ему рассказал, и Айон сидит внизу, обхватив голову руками наедине со своим горем… Какой-то миг я колебалась… Я всегда старалась переждать бурю и явиться в самом ее конце… Но я его любила. Знала, что должна спуститься и, не взирая ни на что, заставить его остаться со мной. Я была даже готова сказать, что Спарроу мерзко лжет, потому что его подкупил Гастингс и он хочет выехать в Америку, но у него нет для этого веских причин. Мне казалось, что так будет лучше всего. Я смогла бы посмотреть прямо в глаза Спарроу и показать ему на дверь как клеветнику, и Айон мне бы поверил. Я спустилась и открыла дверь… А он сидел… с ножом в спине… Был мертв… Все кончилось навсегда. Я стояла и смотрела на него. Ничто уже не имело значения. Я подумала, что, умирая, он не узнал обо мне ничего плохого. Только все самое лучшее. Поцеловала его в голову и вышла. Это уже был конец. Наверху я подумала, что его наверняка кто-то найдет и я должна буду выйти из комнаты, разговаривать… Я хотела покончить с собой, но у меня не было сил. А позже и это прошло. Он умер. Все уже не имеет никакого значения. — Бессильно пошевелила руками и отвернулась к окну.

— И позже вы уже не выходили из комнаты до моего прихода?

— Нет. Вообще никуда не выходила.

— Зная, что он лежит там, внизу?.. И кто-то его убил?

— Я знаю, кто его убил.

— Кто?

— Я… — сказала Сара Драммонд срывающимся голосом. — Я — истинная причина его смерти, а не тот человек, что ударил его ножом.

И только сейчас она закрыла лицо руками и зашлась в страшных спазматических рыданиях.

Алекс и инспектор ждали, опустив глаза. Алекс теребил конец галстука, не замечая этого. Наконец рыдания затихли. Сара Драммонд подняла голову.

— Извините, — сказала она тихо, — сейчас я уже спокойна.

— Я бы только хотел сказать вам, что наиболее вероятно, если только в этом деле не возникнут совершенно немыслимые обстоятельства, — профессор Гарольд Спарроу не убивал вашего мужа.

— Что? — переспросила Сара. — Что? — И ухватилась за подлокотник кресла, словно боялась упасть.

— У него почти железные алиби. В момент убийства Айона он разговаривал с Робертом Гастингсом у себя в комнате.

— Тогда кто же убил Айона? Кто, кто это сделал?

— Единственный человек, имевший и возможность это сделать, и мотив, к сожалению, пока только вы! — сказал Бен Паркер и наклонил голову, стараясь укрыться от ее взгляда.

Но Сара Драммонд не смотрела на него. Когда он поднял голову, она всматривалась в окно, за которым виднелась площадка перед домом, а дальше синело безбрежное море.

— Да… Да… — проговорила она, не отводя глаз. — Убила его…

— И вы можете рассказать нам об обстоятельствах убийства?

— Да… — Она отвела взгляд от окна и посмотрела на него пустыми, невидящими глазами. — Да… я вошла… он писал письмо… — И внезапно начала декламировать тихим, глухим голосом: — Ударила я дважды… дважды вскрикнул он и рухнул наземь… И уже лежавшему в честь Зевса Подземельного, спасителя душ мертвецов, я третий… нанесла удар…

Последние ее слова перешли в неясное бормотание.