Последние первые планетяне - Павел Третьяков

В то же время, утверждал он, как только что-нибудь приключается с Акимовыми, законники тут как тут: летят под пули, расследуют, вынюхивают, точно ищейки, вторгаются в дома, требуют сдаться, иначе – штурм. Окончательно выйдя из себя, Ящинский заключил тираду тем, что имеет место антикорпоративная подрывная деятельность в Борей-Сити, перехват власти на Западе, да и вообще народная революция.

Его понесло в столь несуразные теории, что люди Моргунова, не одаренные, в отличие от офицеров полиции, терпением или чувством такта, стали злобно освистывать сошедшего, по их мнению, с ума фермера. Они насмехались над ним непристойным образом и требовали скорейшей сдачи, пока он, эдакий идиот, не сгубил себя и всю проклятую семейку в придачу.

Как ни старался Давыдов утихомирить бранящихся, ничего не вышло. Час медленных, как таяние полярных льдов, переговоров разом пошел насмарку.

– Да как вы смеете оскорблять человека в его же доме! – в конце концов, не выдержав, завопил Ящинский и так лихо высунулся из окна, что чуть не вывалился наружу. – Мерзавцы! В былые годы всех перестрелял бы!

Очевидно, фермер бросил это невпопад, однако люди Моргунова, заметно напрягшись, перестали скалиться и посмеиваться меж собой и схватились за оружие.

Будто мороженое в адски знойный день, прямо в руках Николая стал беспощадно таять контроль над ситуацией. Он из последних сил пытался уговорить Ящинского сдаться с миром. Однако теперь, когда цель казалась такой непостижимо близкой, ни с того ни с сего открылся второй фронт конфликта, и борейская полиция оказалась в незавидном положении. Пожалуй, в этом состоял единственный аспект привлечения миниатюрной армии Михаила Моргунова, о котором в спешке и пылу последних событий не сочли необходимым поразмыслить офицеры. Что может так выйти, в критический момент придется иметь дело не только с отстаивающими свою правду фермерами, но также с наймитами бизнесмена, отбившимися от рук в силу своей враждебности к корпоративным выскочкам.

Некоторое время этот сценарий не проявлял себя. Стоило Саю Ящинскому перейти от теорий заговора к реальным угрозам, кровопролитие стало как никогда близко к воплощению.

– Убрать оружие! Живо! – отчаянно требовал Давыдов, обращаясь к толпе и лично к ее командующему.

– Черта с два! – однако отвечала ему толпа и лично ее командующий. – Черта с два мы уберем оружие раньше, чем этот психопат не окажется в наручниках!

Эта бессмысленная перебранка повторилась несколько раз, а Ящинский все продолжал, высовываясь из окна на полтуловища, метаться угрозами в адрес осаждающих его баррикады «захватчиков» и также не помогал ситуации.

В этом замешательстве всех трех сторон пронеслась минута, затем другая, и третья, и с каждым мигом Николаю было все труднее поддерживать видимое спокойствие. Он задышал с усилием, принялся нервно дергать за ворот полицейской рубашки, впивающейся, как казалось ему, в горло, словно затянутая на висельнике петля, и уже не выпускал рукояти висящего на поясе револьвера. Спина взмокла под одеждой, равно как лоб под полями шляпы, и Давыдову приходилось постоянно протирать лицо, чтобы струящийся ручьями пот не щипал глаза.

Положение усугубляла самокритичная натура офицера. Николай крутился из стороны в сторону, как заведенный, и всякий раз, наталкиваясь на пристальные взгляды коллег и людей Моргунова, ощущал их на себе не иначе, как выражение насмешки и даже презрения к общей мягкотелости и нерешительности старшины. Только взор Бориса Хоева, казалось, не выражал ничего. Лишь потому, что старик уже давно все решил по поводу Давыдова – мол, он повидал на своем веку предостаточно законников, чтобы с первого взгляда определять, кому найдется роль на жестоких подмостках фронтира, а кому нет. Николаю там места не находилось.

Впрочем, разумеется, все это являлось не более чем плодом больной фантазии впервые оказавшегося в подобной ситуации офицера. Коллеги действительно смотрели на него, но не потому, что удивлялись или стыдились его неуверенности, но потому что чувствовали ровно то же и всего-то хотели убедиться, что не подводят старшину. В одном только оказался прав опешивший начальник: спокоен и рассудителен оставался старик Хоев. В следующие минуты его хладнокровие, вполне вероятно, спасло Давыдову жизнь.

Когда градус разразившейся перепалки достиг возможного максимума, и из людей, как из труб котельной, превысивших допустимое давление, повалил пар злобы, какое-то странное шевеление произошло в окне, соседнем с тем, из которого выплескивал словесные нечистоты Сай Ящинский. Раздернулись шторы, и кто-то поднял створку, пытаясь высунуться наружу – верно, надеялся вступиться за оговариваемого родственника или, наоборот, перехватить уже инициативу в переговорах, дабы сойтись с полицией на мировой. Неизвестный герой, однако, не успел ни того, ни другого. Он только спровоцировал переполох. Из рядов моргуновских прихвостней донеслись последовательные выкрики: «Берегись, оружие! В укрытие! Ответный огонь!», – и все вместе, игнорируя указания Давыдова, люди бизнесмена испуганно открыли пальбу по дому. Фигура в отворенном окне исчезла, а вместе с ней и Сай, и вообще снующие туда-сюда тени растворились в свету как по щелчку пальцев.

Сверху послышался детский плач, и имение разом поднялось на уши. На нижнем этаже стали подручными предметами вышибать окна и готовиться к последней обороне. Из кухни в сторону автомобильного дворика, где засели законники, практически не глядя разрядили пару револьверных барабанов. Потерявший ориентацию в пространстве и, главное, происходящих событиях, Николай еще стоял на ногах, когда прогремели выстрелы, и лишь отчаянный рывок Бориса Хоева спас молодого начальника от пули. Он толкнул Давыдова в грудь, и офицеры вместе повалились на землю, глотая поднявшуюся пыль, но зато, закрытые корпусом одной из фермерских машин, остались целы и невредимы. Николай только ударился затылком о дверцу автомобиля, и его так хорошо встряхнуло, что даже привело в чувства.

В следующий момент Давыдов уже сидел на земле, прислонившись к кузову спиной, и помогал, вполне вероятно, спасшему его коллеге принять схожее положение. Он оглядывался по сторонам и видел теперь все ясно и ощущал, что уверенность, если не возвратилась к нему, то, во всяком случае, целиком и полностью оказалась перекрыта инстинктом самосохранения, а также долгом перед подчиненными, которых он лихорадочно отыскивал глазами. Времени много не понадобилось. Едва прогремели выстрелы, Камилла с Мининым отскочили на край дворика, за жестяную цистерну. Они укрывались теперь метрах в восьми от сидящих на земле старшего офицера и Хоева.

На противоположной стороне дворика прятались люди Моргунова. Вконец наплевав на присутствие офицеров полиции, они по очереди обстреливали первый этаж особняка, помогая товарищам занять выгодное для атак положение. Прихвостни бизнесмена, – который как знал, что не стоит лезть в это дело самолично, – все до